Отвергнутые

Только мой брат давно умер. Осколок перерезал ему горло. А даже если бы вы были им, сэр… — Она, не договорив, смешалась, смущённо отняла руки, подхватила подойник и, развернувшись, пошла прочь. Косы мерно хлестали её по спине, и она, кажется, еле сдерживалась, чтоб не оглянуться на него или не побежать прочь — подальше от умоляющего тусклого взгляда.

Ульчи опустил глаза и замер, безнадёжно глотая набежавшие слёзы. А они текли, не хотели останавливаться, стекали на кончик носа, задевали губы, оставляя на них тень душистой полынной горечи.

«Патрон верно говорил. Мы никому больше не нужны».

Плачь, плачь, химера. Крокодильи слёзы только уменьшают боль.

Он так и не понял, откуда его услышал чуткий Роа, откуда подошёл — он осознал чужое, ставшее знакомым присутствие только тогда, когда тот утешительно крепко обхватил его за плечи, прижал к широкой груди.

— Ладно тебе, Ульчи, жизнь не кончена.

Солнце отражалось в маленьких ромашках, вплетённых в косы Маргариты.

— … Ладно, пора двигаться на юг. — Грид мерно перекидывал в ладони разноцветные, подобранные где-то на дороге блестящие камушки.

— А чем плох Зюдден? — недоуменно покосился на него Дольчетто, шмыгая носом и делая всеобъемлющий жест: птица была надёжно завязана и перетянута ремнём, и поймавший удачу охотник вцеплялся в неё, как утопленник в бревно. — Работа на шестерых всегда найдётся, земля тут жирная. Прокормились бы и не чихали.

— Потому, — угрюмо отрезал патрон. — Мне тут мало места, вот почему.

Дольчетто почесал нос и нахмурился, но не нашёл что возразить и отвернулся, сделав вид, что его чрезвычайно интересует жестяной флюгер в виде ажурной рыбы, примостившийся на коньке крыши ратуши, и тут же об этом пожалел: желудок напомнил слабым нытьём, что нормально прожаренной рыбы в достаточном количестве он не видел уже несколько недель, перебиваясь случайно вытянутыми из воды лесными угрями и окунями.

— А может, останемся? — робко вставил своё Бидо, обрывая тычинки с малиновой клеверной головки и обкусывая их душистые кончики.

— Делайте как знаете. Я себе ещё ребят найду, свет на вас клином не сошёлся. — Патрон встал и с неожиданной резкостью швырнул камешки в пыльные придорожные лопухи. Трава нервозно закачалась в облаке песчаного тумана. — Хотите — оставайтесь здесь. А я вот не хочу.

— Отчего?

— Сам не знаю. Я вольный мужчина и иду туда, куда хочу.

Расправив плечи и зло одёрнув смявшуюся куртку — так, что потёртая кожа чуть не треснула по швам, — он посмотрел поверх голов химер и невольно сощурился, когда на его лицо упали лучи предвечернего солнца. В воздухе, мерцавшем тысячами пылинок разгоревшегося лета, шевелился июнь, пропитавший крыши и заборы посёлка, который нашёл свой приют здесь, среди западных холмов, в чужой для них земле. Алые крыши горели пролитой кровью в отсветах бесконечного неба.

— Может, кто-то хочет здесь жить? — Отчего-то ему было обидно.

Дольчетто сжал рукоять ножа и со сдержанной преданностью посмотрел на предводителя.

— Я пойду дальше. Здесь меня ничего не держит. А вы меня за собаку не держите. Я с вами.

Подумав, Бидо привстал на пальцах и крепко вцепился в его плечо.

— Разве у меня есть выбор? — ответила вопросом на вопрос Мартель. Вместо старых лохмотьев, ещё сильнее разодранных в пути, на ней была льняная зелёная рубашка — словоохотливая пасечница, чьего имени Мартель так и не узнала, повздыхав и посетовав на «этих болванов из армии, которые бессовестно калечат девчат», предложила бездомной гостье найти хотя бы какую-никакую альтернативу отрепьям; впрочем, девушка и не возражала.

— У нас, — негромко и сипло поправил Роа, хлопнув её по худому плечу.

— Да, — добавила девушка и внимательно посмотрела на негласного предводителя. — У нас?

Что-то болезненно зашевелилось в животе Грида, когда он медленно оглядел оборванных, выжидательно глядящих на него людей.

— Значит, решено. Идём дальше.

— Патрон…

Это тихо произнёс Ульчи.

— Патрон… Это моя родина. Можно мне остаться?

Тот отмахнулся.

— Иди к чёрту, Ультим.

Бидо ещё потерянно косился на него, когда, на всякий случай всё же вцепившись в широкий пояс Дольчетто, шёл следом за бродягами, со слабой тенью сожаления покидавшими тёплый, пропитанный пылью и совершенно особым, присущим только югу запахом лета город. Грид шёл чуть поодаль от них, несколькими шагами впереди, заложив жилистые руки за спину, всей своей гордой осанкой словно бросая вызов глухой тишине провинции.

Ульчи замялся, нерешительно оглядываясь назад.

Вспомнились глаза племянницы. Косы Маргариты с вплетёнными ромашками.

«Мой брат давно умер».

У тебя нет дома.