Отвергнутые

— У ме­ня то­же од­но­го сы­на заб­ра­ли, Хель­ма… Не вер­нулся. Ты, вер­но, ещё млад­ше. — Заль­тен вздох­нул и уже бе­зо вся­кого по­доз­ре­ния под­мигнул Доль­чет­то. — Раз моя Бут­ти те­бя приз­на­ла, зна­чит, внук ты не сов­сем про­пащий. И гла­за у те­бя хо­рошие, чис­тые. У мо­его Хель­ма та­кие же бы­ли, да толь­ко он пос­тарше… был бы. За­ходи, мо­лока налью. Ты как, пар­ное мо­локо лю­бишь?

От­ка­зать­ся от мо­лока бы­ло бы вы­ше сил вновь вспом­нившей о собс­твен­ном го­лоде хи­меры, и Доль­чет­то ут­верди­тель­но кив­нул, уже не ста­ра­ясь сдер­жать ра­дос­тно рас­ползав­шу­юся к от­то­пырен­ным ушам улыб­ку.

На улице было по-летнему тихо и совсем не жарко — так, как это бывает в начале июня. Где-то скрипел старый, скользкий от затасканности и мха журавль, на дворе бормотала на своём птичьем языке утка, солнце ощупывало каждую песчинку.

По холму от сгрудившихся на подножии строений шла средних лет женщина с жестяным, некогда выкрашенным в голубой цвет подойником — краем он задевал травинки, сбивая с них капли зацепившегося дождя. Край передника обмахивал последнюю пыльцу с рассыпавшихся в траве одуванчиков, стряхивая с них мошек и пчёл, загорелая рука привычно перехватывала растрескавшуюся деревянную ручку, подставленное солнцу чуть уставшее лицо почти светилось.

Бесцельно околачивающийся возле забора Ульчи — работа, которую они нашли на пару с Роа, самым старшим из банды (поправить крышу), была выполнена на удивительную скукоту быстро — напряжённо сощурился, глядя вслед женщине. В её сером платье и белом переднике, опоясывающем стройную осанку, смутно прощупывалось что-то очень знакомое, почти родное, заложенное не то на генетическом уровне, не то на хрупкой памяти. И косы у неё были медно-рыжие, до пояса.

— Маргарита!

Длинное, совсем не сельское имя сорвалось с языка совершенно неожиданно, но женщина обернулась, и на круглом лице сквозь безмятежность проблеснуло недоумение.

— Сэр, мы знакомы? Я вас не видела раньше.

— Маргарита Йельс, в девичестве Хоббс, да? — неуверенно спросил Ульчи, не зная, куда девать внезапно ставшие необычайно неуклюжими и неуместными руки.

— Откуда вы знаете?

Ульчи крепко зажмурил глаза и тут же снова открыл — настолько невыносимым оказался нахлынувший прибой бледных, просвечивающих обломками прошлого воспоминаний: яблоки… свет, пробивающийся через отошедшую раму… тонкий запах цветущей вишни… смех девушки… девушки… с рыжими волосами и такими же, как у него, веснушками… Мар-ге-ри…

— Маргарита, это я, Ультим! — почти со слезами в голосе выкрикнул он, порывисто хватая её за запястья — женщина, испугавшись, выронила пустой подойник, и осыпавшаяся жесть звонко загремела под их ногами. — Твой брат! Я не знаю, что тебе написали с фронта, но я жив! Я здесь!

В голове сами по себе механически всплывали слова, которые можно было бы сказать патрону и ребятам в объяснение оставленного ремесла побродяги, но реакция сестры безнадёжно утопила их на дно.

— Сэр, вы не в себе, — торопливо освободилась от беспомощной хватки Маргарита и потянулась за подойником. — Мой младший брат умер четыре года назад.

Мужчине стало страшно.

— Маргери! Энни и Фёрт здоровы?

Сказать, что рыжеволосая фермерша была испугана, ошеломлена и растеряна одновременно, значило бы ничего не сказать.

— Откуда вы знаете имена моих детей?

— Они же мои племянники. — Ульчи начала бить нервная дрожь — такая, какой он не ощущал со времён заточения в застенках серой лаборатории. — Мальчик и девочка. Девочке было три года, когда я ушёл.

— Мама! Кошка на крышу залезла!

На поясе Маргариты повисла щекастая девчушка в белой рубашке под жёлтым платьем.

— Мама, а кто этот дядя? — вперила она в него пуговичные голубые глаза.

— Никто, успокойся, — Маргарита в смятении торопилась отыскать правдоподобную причину, объясняющую присутствие рядом ражего плечистого мужчины в расстегнутом выцветшем мундире, — он спросил дорогу к… э… на Маглерну. Беги лучше и позови брата помочь отцу.

Энни пружинно соскользнула на белый песок и кинулась к дому, сверкая голыми икрами из-под вышитого подола — в лимонно-жёлтом платье она напоминала шустрого цыплёнка с едва-едва пробившимися белыми пёрышками, торчащими из-под локтей.

— Как же так, Маргери. — Ульчи начал кусать язык, чтобы сдержать обиду. — Ты же видишь, это я. Ты плакала, когда меня забирали, а я говорил, что буду писать тебе письма. А потом ты прислала мне рисунки своей дочки… Маргери…

Если в душе женщины что-то боролось, то разглядеть это было очень трудно — она старательно отводила взгляд. С тяжёлым сердцем Маргарита ободряюще пожала жилистое запястье Ульчи, и по его венам точно заскользил электрический импульс — до того тёплые и мягкие у неё были ладони.

— Я не знаю, сэр. Может, это и правда. Хотелось бы верить.