Отвергнутые

— Противно, наверное, мертвякам карманы ворошить, а видишь же, не боялся… Не он первый, не он последний, выживать-то надо было. А когда его поймали, в лаборатории не хватало сырья. Те, кто был до него, умирали, но им нужны были люди. Тогда ещё, во время воровства, на него какая-то хвороба перекинулась, до сих пор жжёт.

Он немного помолчал, закурил, спутав тихое гробовое молчание.

— А вообще что я тут лясы вожу, мы тут ведь все такие, Мартель. Я вон… из хорошей семьи. Только бедно жили. Нас было пятеро детей, отец — деревенский кюре, пастор целого уезда, почётная должность.

— Вот почему ты молишься утром, святоша, — криво усмехнулась Мартель.

На заре Дольчетто всегда шептал какие-то запомнившиеся с раннего детства молитвы, стоя на коленях и подставляя лицо малиновому свету зари, и перебирал в пальцах разбитые, исцарапанные чётки. Зачастую Мартель просыпалась от смутно зашевелившегося шестого чувства, которое подлавливало момент, когда парень выцеплял среди сна тот неуловимый миг, который следовало отвести на краткий утренний ритуал; один раз даже расслышала слова, но толком ничего не разобрала — помешал ещё сочнее обострившийся в шёпоте акцент нездешнего выговора.

— Привычка, чтоб её. — Дольчетто с наслаждением выдохнул беловатый скользкий дым. — Хороший-то какой табак, запах псины отшибает. Эхма, отец у меня был нудный, не одобрял трубку. И того, что я хлопцем голоштанным бегал к фехтовальщику учиться, тоже. Старик Хамо ведь был из ссыльных… Я и рад попервости был на войну, младший брат тогда толком не вырос, у старшего семья, в Фале голод, дома нелады. А потом… — Его загорелое лицо болезненно скривилось. — Зря. Ох, зря. Ладно Роа, он военный, он присягу дал, у него дети уже взрослые были, а я зачем вылез? Одно радует — живой я. Ну и к чёрту! — Он сощурился и поднял глаза к небу. — А ведь мы уже полстраны обошли. Она у нас такая хорошая, неласковая, правда — кабы было куда вернуться, век бы ходил… Помнишь Ахасу, которую выкосила чума-песта? Там ничего нет живого, но такой тёплый песок… Помнишь, мы ранней весной в Саутготте работали?

Мартель кивнула.

— Как не знать.

— Весной на западе так красиво. Белые вишни. И у Бейлиша-квартерона, который на углу торговал тканями, славный щенок. — Дольчетто отстранённо улыбнулся, хмурясь и припоминая что-то очень давнее, почти растворившееся в пропасти памяти. — Этакий лохматый, в подпалинах, и ухо оборвано. Я носил ему обрезки из мясницкой. У него такие глаза были… — Он пощёлкал пальцами, силясь подобрать слова, и напряжённо сощурился. — Особые глаза. Из них синевой любовь текла. Он лизал мне пальцы и вилял хвостом, а потом провожал до площади. Хороший пёс.

— Ты не разлюбил собак, братишка, так? — подзуживающе толкнула его острым локтем под рёбра Мартель. — Ты же эвон… сам.

— Обожаю их, — отчаянно и горячо пробормотал в подтянутые к подбородку колени Дольчетто. — И малым любил. Так у Курца хотел себе щенка взять… Они дурные, собаки. Как люди. Покормишь, поманишь — хоть в пекло пойдут, стервы. Может, потому мы с ними ладим, а?

— Не, я больше коров люблю, — прыснула Мартель в кулак, старательно зажимая рот и глуша смех. — От них польза. Хоть сыр из молока сделай, хоть сметану. И понимают всё.

— И вот чего у нас коровы нет? — разочарованно фыркнул Дольчетто, опасливо косясь через плечо на безмятежно закемарившего, но могущего по старой привычке в любой момент вскочить Роа. — Бык есть, а коровы нет.

— Боги порешили, что с нас и того хватит, — совершенно серьёзно сделала вывод девушка. — Радуйся, что нам достался такой добрый и щедрый главарь…

Дольчетто секунду молчал, напряжённо шевеля извилинами и осознавая смысл услышанного — так молчал, что почти не дышал, и было слышно, как похрустывают в костре угли и тлеет упархивающий в небо пепел, — а потом чистосердечно закатился в беззвучном хохоте, мешком валясь на хрустящую хвою и беспомощно дрыгая ногами в разбитых башмаках, для тепла закрученных обмотками.

— Дураки вы оба, вот что! — не выдержав неприкрытого издевательства, веско и внушительно хрипло выдал Роа, недовольно перекатываясь с живота на спину и сонно потирая глаза.

Мартель послушно приумолкла, и около костра вновь наступила тишина, сплетающаяся с шорохами ночного леса.

Со стороны послышался шорох прохладного ночного ветра, разогнавший сдержанные лесные запахи: Дольчетто слегка пихнул её в плечо.

— Эй, сестрёнка, выползай к огоньку поближе, а то спину и пузо застудишь.

— Да нечего мне там уже студить, опосля всего-то, — пренебрежительно отмахнулась девушка и уткнулась лицом в притянутые к тугой груди колени. Истёртая ткань грубых штанов остужала прохладой горящие щёки.

— А утром не разогнёшься.

— Отстал бы ты.

— Патрон! Мартелюшка меня не слушается, — смешно заскулил Дольчетто, и Мартель звонко рассмеялась.