Отвергнутые

Грид недовольно отнял от ладони встрёпанную голову и сурово сузил сонные глаза.

— Мартель, надеюсь, мне не придётся применить силу, если ты перебудишь моих ребят?

— Вот уж ещё, — ершисто заупрямилась та, но всё-таки подобралась поближе к огню и блаженно потянулась на обогретой теплом костра и лета земле.

— О, упрямая девка, — фыркнул патрон и снова свернулся, пристроив голову на удобно сложенных руках.

Мартель лежала, медленно пропитывалась диким теплом, рассматривала, как вспыхивают алым дотлевающие по краям угли, и рассеянно смотрела на Грида. Во сне острые черты его лица как-то сглаживались, сгоняя чешую прожитых десятков лет, и сквозь грубоватый рисунок широких скул и резко очерченного лба проглядывала едва ощутимая, только в забытьи заметная беспомощность незащищённого бродяги.

Дольчетто безнадёжно клевал носом и сопел, устроившись в раскорячьи корней сломанного старого дерева. Пепел догорающего теплящегося огня летел вверх, догорая последними сполохами умирающих искр.

— Боже, защити нас, — одними губами шептала нехитрую молитву Мартель, чувствуя, как её накрывает тёплая летняя мгла.

Пусть хотя бы теперь нам не придётся проливать чужую кровь.

До войны она не умела молиться — лишь там, сполна хлебнув свою беззащитность и неуверенность в шатком будущем, когда невозможно было определить, оборвётся твоя жизнь или нет, она поняла, что нуждается в незримой и безмолвной, но вечно присутствовавшей рядом защите.

Наверное, только тогда, на войне, Мартель поняла, что это означает — бороться.

Война закалила её, пустынный ветер высушил глаза, руки, которым так часто доводилось сжимать железо и сталь, загрубели, охрипший голос стал отрывисто-резким. Потому что веснушчатой девчонке с не такой уж богатой фермы, несчастной любящей наследнице, вызвавшейся на фронт вместо хромого отца, на котором держалось всё хозяйство, и пятнадцатилетнего, ещё не дошедшего до призывного возраста братишки, слишком рано стало ясно: иначе выжить нельзя.

А Мартель — похудевшая и уставшая солдатка-маркитантка, ничем, кроме живого взгляда, не напоминавшая прежнюю сельскую девушку — хотела жить. Она знала, что если богу будет угодно и ей выпадет прожить долгую жизнь — она постарается, чтобы её детям не довелось пережить всё то, что видела, пропустила через себя струями тока дурная мать; она хотела родить и вырастить своих детей и увидеть, как они становятся на ноги. Она хотела снять солдатские ботинки, чтобы босиком пройти по траве, и отпустить остриженные выгоревшие волосы — так, чтобы их можно было вновь заплести в привычные косы.

Но одно она ощутила несомненно чётко, когда во время предвещавшего смертельную агонию жгучего, содравшего с земли кожу взрыва при атаке осколок от противопехотной мины, заставив исцарапанные пальцы судорожно разжаться и выронить автомат, хрустко взрезал её тело: этого всего не случится.

Мартель плохо помнила, чем закончилась та её жизнь, да и не горела особым желанием вспоминать каждый отпечатавшийся в памяти миг страданий, превратившийся в вечность. Под ладонями, судорожно, в болезненной агонии метнувшимися к ране, толчками пульсировала вытекающая кровь, скользил согревшийся от её тела горячий оплавленный металл. Вдалеке не вопил — выл раненым волком от невыносимой боли весёлый капитан Ламме, но помочь ему Мартель не смогла бы, даже если бы и захотела, кое-как поднявшись на дрожащих локтях и хрипло выдирая из пересохшего горла слабый оклик, — она ослепла от боли, уши заложило, её била судорожная лихорадка, а палящее солнце заволокли багровый туман, боль и полумрак, и ей казалось, что она даже не слышит собственного крика. Девушка отхаркивала клочья замершего выдоха, с трудом осознавала, что её пытаются оттащить подальше, беспомощно и бессознательно хваталась за осколок, режа себе ладони, а уходящий куда-то прочь мутный слух выхватил несколько фраз.

— Девочке конец. Жалко, славная была.

— А может, вытащат-таки?

— Глаза разуй, её чуть не пополам разорвало. Вся брюшина распорота…

А перед окончательным забвением промелькнул последний приговор:

— Даже если белые береты заберут её и вылечат, ребёнка ей уже вряд ли понести.

Мартель грустно улыбнулась самой себе, осторожно проводя пальцами по грубо взрезавшим плоть шрамам.

— Может, это и правильно, да?

… Я не в ладах с судьбою

И c самим собою —

Знала б ты, в какой я омут влез.

Когда она выползла из гулкого и липкого сонного состояния, на смену, приняв на себя скучную, но в чём-то приятную обязанность присматривать за непослушным огнём, заступил патрон.

Грид сидел у костра, пристроив голову на нервно обхвативших колени руках, и смотрел, как в огне догорает последний редкий пепел, безразлично поднимаясь вверх и потухая на ветру.