Отвергнутые

На скуластом лице блуждало неопределённо-усталое выражение, но напряжение внутренне натянутых струн выдавали обострённо проглядывающие сквозь кожу сухожилия на кистях, переплетённые тёмными венами.

Мартель, приподнявшись на локте, рассматривала свернувшееся на его левом запястье, намертво въевшееся в кожу клеймо, которое прежде видела не один раз, но почему-то именно сегодня оно необъяснимо приковывало к себе взор: винно-красная, в неверном свете костра почти чёрная диковинная змея, обернув кольцом хитро переплетённую шестиконечную звезду, обнажала клыки, стремясь вонзить их в собственный, вечно ускользающий хвост.

Перехватив любопытный взгляд подчинённой, Грид ухмыльнулся, блеснув острыми белыми зубами.

— Что, красиво?

— Змея, которая стремится сожрать саму себя. К чему это? — Мартель не сводила глаз с, казалось, мерно дышащей твари, отпечатанной на бледной руке.

— Клеймо. Твоя двоюродная сестрёнка каждый день напоминает мне, кто я такой.

— Это было больно? — Вопрос прозвучал против воли самой Мартель.

Грид передёрнул плечами.

— Она была всегда, как я себя помню. До сих пор интересно, почему именно рука, — перехватил он незаданный, но ощутимо повисший в колком лесном воздухе вопрос. — Скорее всего, чтоб видел каждый день. И помнил.

— Должно быть, это тяжело. Каждый день вспоминать, что ты — не тот…

— А я не хочу забывать, — почти прошипел он и, расцепив нервно скорченные холодом пальцы, начал развязывать кожаные браслеты на запястьях. — Посмотри, Мартель… — Блестящие тёмные полоски кожи соскользнули в траву задушенными змеями. — Вот это я получил, когда поднял бунт.

Рваные рубцы, охватившие широкие запястья, подобно выжженным на плоти отпечаткам кандалов, ало и веско темнели в горячем полумраке.

— Шрамы… — Мартель словно увидела всё, что предшествовало их появлению на руках, и её болезненно передёрнуло крупной дрожью. — От них же можно избавиться. Тем более…

— Ты не слышала? — Грид был серьёзен, ярко отражавшие огонь глаза невидяще застыли, зрачки почти превратились в щели. — Я жаден, как никто. Таким меня создали. И я не хочу… не могу потерять то, что в моей власти. Я не хочу того, чтобы воспоминания о пытках остались достоянием тех, от кого я отказался. Мне нужна эта боль. Слышишь? — Он сжал кулак, и потемневший рубец ещё сильнее врезался в натянувшуюся кожу. — Я храню память о тех днях. У меня нет больше ничего, но за своё имущество я выдеру все зубы и кости. У меня — нет.

— А мы? — тихо спросила Мартель.

— И вы. — Впервые за вечер на по-южному грубовато-остром лице Грида расцвело подобие слабой простодушной улыбки. — У нас дорога одна. Разве у вас есть что-то ещё, кроме боли и памяти? Не будь у вас этого, разве вы бы пошли за мной? Разве поверили бы бездомному бунтовщику без прошлого и будущего?

Нет, подумала Мартель.

— Значит, так оно кому-то угодно, — словно обращаясь к самой себе, прошептала она.

— Не кому-то, Мартель, — одёрнул Грид. — Нам. Я хотел большего и поплатился за это, вы все тоже… — он оглядел заснувших, уставших после долгого перехода оборванных химер, — но разве это останавливает кого-то?

— Всякое бывает. — Мартель улеглась на жёсткий мох. — Мы с тобой ещё поживём.

Грид молчал, рассеянно глядя сквозь неловко пляшущее на углях пламя и ломая об потёртое колено сухой хворост, то и дело подбрасывая костру свежую пищу.

В алых отсветах огня чёрная змея, шевелящаяся на нервно натягивающихся жилах, казалось, оживала, ещё крепче вгрызаясь в свой измочаленный хвост и заключая шестиконечную звезду в прочный душный плен, а маленькие глаза пылали, будто отражая пламя преисподней.

Мартель, покрепче свернувшись на тёплом мху и подсунув ладонь под голову, засыпала, из-под локтя глядя на небрежно и ловко работающие руки Грида — завёрнутые рукава дорожной куртки обнажали их до локтей, перехлёсты сухожилий и мышц натягивались и снова замирали, чёрная тень то и дело накрывала их, будто растворяя в ночном небытии.

Эти руки, безжалостно заклеймённые памятью прошлого, могли быть жестокими и смертоносными — затянувшись в сросшийся с мясом и костями чёрный щит, они рвали горло чужакам, ломали крестцы и хребты. Эти руки, перехватившие топор или пилу, так ловко управляясь с ними, точно родясь для обычного деревенского труда, могли быть работящими. Эти жилистые руки, которыми он придерживал её, не давая упасть и совершенно не обращая внимания на её остывающую кровь, залившую его плечо и локоть, которыми утешительно обнимал, ограждая от ночных кошмаров, которыми нетерпеливо отталкивал в тень, выдирая из пекла боя, могли быть ласковыми. Руки сильного, крепкого, уверенного в себе мужчины…

Чем же ты от нас отличаешься, если не брать в расчёт твою бесконечную жадность, сквозь сон думала Мартель.