Отвергнутые

И не ошиблась.

— Дура! Что за дура! — прохрипел Грид, так прижимая её к себе, что девушка перепугалась за сохранность своих рёбер и лопаток. — Чертовка! Гадюка бесхребетная! Что ж ты молчала, а?!

— Откуда ж я знала! — выкрикнула в ответ покрасневшая от непонятной злости Мартель и, взвыв, вцепилась в его куртку.

— Что ты за растяпа, ужонок! И знала, что я ни с кем не делюсь, и знала, что никуда от меня не денешься! И полгода молчала, как крэтский разведчик! Глупая девка!

— Не хочу, — Мартель перестала вырываться, покорно подставляясь под грубые ласки, — не хочу держаться.

К едрёной фене всю выдержку, всю подготовку, вообще всё, проносилось в голове. Надоело быть сильной. Надоело пахать и тянуть всё на себе, надоело решать за себя и других, надоело драться за место под солнцем. Надоело глотать горькую обиду. К чёрту войну, раны, шрамы. Всё осточертело. Дайте мне побыть собой — уставшей, замученной, беззащитной девушкой, которая так хочет простого счастья, которой так не хватает крепкого плеча. Хотя бы разок. Дайте мне право прижаться к тому, с чьими замашками и дуростями я давно свыклась. Дайте мне право безраздельно принадлежать ему, как женщина мужчине, — здесь, вдали ото всего мира, прямо на согретой паром земле, прямо в высокой прохладной траве. Дайте мне право его видеть.

Над июльской темнотой, спрятавшись в тёмных шапках листьев, кто-то выводил нескончаемым тоскливым аккомпанементом длинные прозрачные трели.

Грид начал остывать — вспышка мгновенно разгоревшегося горького гнева потухла — и теперь тяжело дышал, ревниво прижимая её к себе, как необоримо, навечно прощённую. Мартель было холодно, и она приткнулась к нему, а он необычно для себя осторожно слегка отстранил её и начал целовать — в скулы, исцарапанный лоб, закрытые веки, чувствуя, как на губах оседает горькая соль.

— Дурочка, моя ты дурочка…

Я к те­бе при­вык.

Почему, какого, чтоб его, чёрта эти простые слова залипли в перехваченном горле душным скручивающим комом колючих слёз именно в эти минуты, когда Мартель инстинктивно вздрагивала и переводила сбивчивое дыхание от лихорадочного тепла его вороватых долгих прикосновений, прижавшись к нему всем телом и зябко обхватив острые локти на ночной обманчивой прохладе, нагоняя горечь бессилия в струной натянутые нервы? Бог, если Ты есть — ответь мне хоть один раз, услышь меня — того, кто привык полагаться лишь на свои инстинкты и никогда не чувствовал на себе чужого, совершенно, как всегда казалось, лишнего сострадания, с презрительным пренебрежением отвергаемого: почему так хочется, хмелея от телесного жара, вдохнув кислый запах нежного человеческого тела, невыносимо крепко, до хруста жил и рёбер обнять ту, которая стала твоей личной, ничьей больше вечной обыденностью, и никогда уже больше не отпускать? Почему это так больно и одновременно сладко?

Руки, действуя по какому-то смутному седьмому ощущению, робко гладили оголённую и прохладную женскую спину, иссеченную старыми шрамами, плечи, скользили вдоль выпирающих рёбер и лопаток, ползли вверх, до мягкой груди и ключиц, проводили пальцами по контурам заклеймившей плечо татуировки, касались скул и тонкой шеи, — Грид видел её лицо.

Наверное, это был первый раз за полгода, когда Мартель улыбалась, чуть сощурив блестящие от слёз глаза и с тоской исподлобья глядя в его вертикальные, алчно расширившиеся зрачки.

— А может, ты не такой жадный? — тихо и горячо шептала она, задержав дыхание под его жаркими ласками, со смутно уловимой, тяжело опаляющей нутро и лоно слабой дрожью запуская прохладные, чуть шершавые мягкие ладони под расстёгнутую рубашку, и немного робко гладила его широкие плечи, ласково ведя пальцами по коже вверх, по обветренной шее и ероша его щекотно встрёпанные лохмы. — Может, ты и впрямь меня любишь, Грид?

— Просто ты, как и всё в мире, принадлежишь мне, — зло и хрипло шептал он намертво въевшиеся в подкорку слова и досадовал, что все другие куда-то безвозвратно ускользают.

— Может, ты врёшь?

— Я не лгу. — Они лежали на прохладной колкой траве, чувствуя, как нарастающее тепло, покалывая, расползается по коже — изнутри к холодным рукам, к спутавшимся мыслям, к успокоительно весомой, медленно нарастающей горячей тяжести в животе. Девушка прильнула к нему, и это было доселе не испытываемым блаженством — ощущать её физически, тёплую, с бьющимся сердцем, чувствовать в непривычной обнажённой близости всё её пылающее тело, её руки и грудь, её живот, её бёдра. — Никогда не лгу.

— Хоть раз… Один раз солги.

— Мартель… — Внутри что-то плавилось, растекаясь обжигающим металлом по венам и костям, сбивая горячее сиплое дыхание. Примятая трава хрустела под тяжестью тел, и её свежий сочный запах кружил, пьянил диким ароматом разгорячённую голову. — Мартель… — Руки накрепко сплелись на жилистой закалённой спине, взгляд чёрных глаз вновь схлестнулся с зелёным, под шершавой щекой струилась скользкая вязь тонкого рваного шрама.