Нескрываемое восхищение

Внимательные читатели рассказов Уотсона, вероятно, заметили, что он в некотором роде очарован моими руками. Не то чтобы я возражал, хотя предпочёл бы, чтобы он оставил это между нами и тратил силы, демонстрируя своё восхищение ими, а не воспевая их в популярном журнале. Впрочем, когда я указал ему на это, он лишь улыбнулся — любяще и сердито, как умеет только он, — и позволил пальцам скользнуть к губам, вероятно, чтобы расправить усы или погладить нижнюю губу.

Вполне возможно, что у меня есть слабость, в которой я ничуть не уступаю ему, а он не гнушается пользоваться ею.

Я ничего не могу поделать: у Уотсона идеальные руки. Они маленькие, но от того не менее красивые. Пальцы его не такие длинные, как мои, зато ладонь куда шире и так же, как и моя, покрыта шрамами и мозолями, хотя природа их совершенно иная. Если у меня руки музыканта, его руки — руки мастера: сильные, умелые, знающие своё дело и уверенные в каждом движении. Едва ли что-то может доставить мне большее удовольствие, чем наблюдать за его проворными пальцами за работой. Я обнаружил, что меня завораживает даже то, как он зашивает иную мою рану, что скольжение и напряжение его мышц и сухожилий под кожей отвлекают меня от боли.

Загар, полученный им за границей, поблёк, а крошечные веснушки на тыльной стороне ладони остались — разбросанные по костяшкам пальцев и почти невидимые обычному наблюдателю. Я же запомнил каждую из них, очертил созвездия, что они образуют. Точнейшим образом я изучил мозоль на указательном пальце — из-за часов, что он провёл, склонившись над своими записями, и утолщение кожи на ладони, куда при ходьбе вонзается рукоять его трости. Слава богу, сейчас он опирается на неё не столь тяжело, и загрубевшая кожа в этих местах смягчается, но даже теперь бывают дни, когда февральские холода сковывают его ногу и жалят плечо так, что пятна, оставленные тростью на ладони, сохраняются на протяжении нескольких часов. Я делаю всё, что в моих силах, чтобы утешить боль своими руками, губами и, более того, языком, и, хоть я не в силах полностью усмирить боль, я могу, по меньшей мере, отвлечь его внимание.

За годы нашей дружбы я провёл немалое время, изучая руки Уотсона, сначала украдкой, затем, когда отношения между нами изменились, восхищаясь ими открыто. Он потворствует мне больше, чем я заслуживаю, мой Уотсон, и терпеливо потягивает чай, пока я поворачиваю то одну его руку, то другую в своих руках, запоминая каждую новую деталь и вновь открывая для себя старые.

Довольно часто эти сеансы заканчиваются тем, что чай остаётся стыть на столе, а мы оба рано ложимся спать, чтобы продолжить своё исследование в личных комнатах. На деле именно так всё и произошло сегодня днём, и как раз это привело нас к нынешнему состоянию: я лежу на спине в нашей постели, а Уотсон стоит на коленях меж моих ног, глубоко погрузив два пальца в мой зад, и на нас нет ни клочка одежды. Покрасневшая кожа блестит от пота, и вот я закидываю одну руку за голову, чтобы ухватиться за столбик кровати, а второй стремительно закрываю лицо в отчаянной попытке приглушить те звуки, которые извлекает из меня Уотсон с каждым поворотом и изгибом своих ловких пальцев.

Всю жизнь меня называли гением, и не без причины, но в маленьких, сильных, идеальных руках Уотсона я не гожусь ни на что, кроме бессмысленного лепета. Уотсон улыбается мне сверху — таинственная, порочная ухмылка, к которой он обращается лишь наедине со мной, — и медленно вытаскивает пальцы, прижимая моё бедро другой рукой, когда я вздёргиваюсь в безуспешном стремлении последовать за его пальцами. Однако он лишь вновь покрывает их маслом и возвращает назад, вместе с третьим — медленно, медленно, столь мучительно медленно, что я способен лишь скулить и подаваться бёдрами навстречу удерживающей меня руке.

Меня разрывает между желанием полностью сдаться на его милость, позволить себе откинуть голову на подушку и закрыть глаза, в то время как он будет делать со мной всё что ему заблагорассудится, и отчаянным желанием наблюдать. В конце я не могу отвести глаз от его искусных, уверенных рук: одна исчезает между моих немыслимо широко раздвинутых бёдер, а другая охватывает мой член. Тыльная сторона его ладони скользкая от пота, а там, где он сжимает меня, выдаются сухожилия.

— Пожалуйста, — шепчу я. — Пожалуйста, Джон.

— Ш-ш-ш, я знаю, — отвечает он, и от желания его голос низкий, как и мой собственный. — Я держу вас. Позвольте мне увидеть вас сейчас, позвольте увидеть, как вы кончаете для меня.

Так, с последним поворотом его руки, с последним движением пальцев внутри меня, я делаю ровно то, о чём он просил, изливаясь жаркими струями на его кулак и свой живот, прижимая руку ко рту, чтобы заглушить крик.

— Хм, — произносит он несколько позже, вытянувшись рядом со мной и закинув одну руку мне на грудь, где она составляет поразительный контраст с моей бледной кожей.