Фандом: Мефодий Буслаев. Меф очень сильно переживает гибель Арея и пытается все изменить. Вот только изменить все ему не под силу одному.
Добавить в моё избранное
7 мин, 41 сек 7699
Дафна плакала во сне. Разбуженный всхлипами Мефодий присел рядом и погладил её по голове. Сложно сказать, чего он ждал — может, что успокоится, или что проснётся. Но когда не случилось ни то, ни другое, Меф решил, осторожно подзеркаливая, скорректировать кошмар Даф в спокойном направлении. Однако, он не был готов увидеть это…
Тело его ещё стояло, но уже без головы — незнакомое, непривычно короткое. Потом покачнулось и на скрещенных ногах упало перед жестоко улыбающимся Ареем.
Меф не знал, как скорректировать такое. Он сам, тяжело дыша и приложив колоссальные усилия, высвободился из цепких объятий чужого сна. И дуэль вроде прошла несколько дней назад, и Арея они оплакали и оплакивали до сих пор, а Даф все ещё страшилась не случившегося. Как ей помочь Меф не знал. Хотя сейчас — когда Дафна чуть притихла и менее цеплялась в рваную ткань кошмарного сна, он смог аккуратно подменить сон на воспоминание об их прогулке по Яузе, вместе с кормлением дикой утки. Если Даф даст сну течь самостоятельно, ей полегчает. Другое дело, что тревога может снова нагнать мрачности и в этот довольно светлый момент.
Но что он может сделать для неё? Для ангела, чьи белые крылья чернели из-за него с каждым днём, словно и не замечая её стремления к свету, она так хотела увести его подальше от мрака, а всё, что он мог — убивать, уходить в темноту и тащить её за собой. Маг Полуночи, наследник Кводнона, а ныне — огрызок, брошенный служителями Тартара на произвол судьбы — мол, если его не тянуть, он сам скатится ещё глубже. И он катился, катился, даже убил Арея, будто было мало…
Да, Арей был единственным лицом, которое делало мрак харизматичным, и его «самоубийственность» довольно резко убавила привлекательности служителям Тартара.
Мефодий уселся поудобнее и не заметил, как уснул. Проснулся он на рассвете, из открытого окна доносился шум дождя. Дафны не было. Он выглянул в окно. Она была там, танцевала под дождём, что-то напевая себе еле-еле слышно, ещё не зная о том, что все её мечты пошли прахом. Ведь у её мальчика были мысли о великой войне за дело Света, что давно пора было начать, о мести за тех, кого без неба оставили, Он должен был отомстить Лигулу за смерть Арея, даже если то, что сказал после дуэли Эссиорх, — правда.
Быть может, великий меч мрака и возродится для света, но только Лигул виновен в его смерти, ведь это он добился от Арея боя с Мефом. Глядя на ту, которую любил больше всей жизни, на ту, которая для него фактически стала смертной, Мефодий решился. Чиркнув пару слов для Дафны на обоях, он исчез в только ему известном направлении.
Если с бухты-барахты телепортироваться в канцелярию мрака, очень просто спутать её с каким-то офисом или конторой, которая занимается какой-то деятельностью, и за попытки узнать, какой именно — вас размажут по стеночке гаража, никакого отношения к данной конторе не имеющего.
Прилизанные комиссионеры и суккубы высшего эшелона, уже забывшие, что такое деятельность на Земле, при галстуках и белых рубашечках строго подотчётно принимают эйдосы от комиссионеров и суккубов полевиков, отсчитывают свой процент за менеджерскую деятельность, отделяют гнилые эйдосы, отправляют самые лучшие на распределение между стражами, по рангам, а большинство слабых душ направляется в Тартар.
У кабинетов заслуженных стражей, пробившихся столь далеко по пути к коррумпированной верхушке Тартара, стоят стражи помладше, которым за охрану столь важных персон, как Лигул и его наперстники, платят чистыми эйдосами по пятьдесят в день. Лигул не жадничает на свою охрану. В конце концов — можно быть глупым, трусливым, но живым и на троне.
Мефодий Буслаев появился как раз перед огромными воротами, в которые в обе стороны постоянно шёл поток посетителей: шли стражи, с вездесущими блокнотиками мелькали комиссионеры, постоянно признаваясь в любви, жеманились суккубы, уступая друг другу очередь, и летели с депешами джинны, жарко ругаясь практически на всех диалектах мира. Ворота жалобно скрипели, но все же открывались. На них, будто бы глумясь, кто-то из младших стражей навесил бутафорские окровавленные крылья, что тихо колыхались словно знамя при каждом новом открытии ворот.
«Прости, Дафна! Но это не твоя, видимо, революция, не твоя история!» — подумал Мефодий и зашагал к Канцелярии.
Он нетронутым дошёл до святая святых Канцелярии — кабинета Лигула. Все почему-то расступались на пути, лишь завидя его. Только у дверей кабинета двое стражей мрака, охранников горбуна, загородили ему дорогу. Одно короткое мысленное усилие — и топор, подарок Чимоданова, мягко лёг к нему в руки. Удар, второй, отход, пируэт, удар — один из стражей пятится, зажимая рану. Второй, увидев, что его напарника ранили, начал теснить Буслаева. Запал у Мефа потихоньку пропадал, он уже думал, что зря ввязался с ходу в драку, и в тот момент, когда одним неуловимым движением охранник выбил своим мечом его топор, клинок, устремившийся к голове парня, остановила коса.
Тело его ещё стояло, но уже без головы — незнакомое, непривычно короткое. Потом покачнулось и на скрещенных ногах упало перед жестоко улыбающимся Ареем.
Меф не знал, как скорректировать такое. Он сам, тяжело дыша и приложив колоссальные усилия, высвободился из цепких объятий чужого сна. И дуэль вроде прошла несколько дней назад, и Арея они оплакали и оплакивали до сих пор, а Даф все ещё страшилась не случившегося. Как ей помочь Меф не знал. Хотя сейчас — когда Дафна чуть притихла и менее цеплялась в рваную ткань кошмарного сна, он смог аккуратно подменить сон на воспоминание об их прогулке по Яузе, вместе с кормлением дикой утки. Если Даф даст сну течь самостоятельно, ей полегчает. Другое дело, что тревога может снова нагнать мрачности и в этот довольно светлый момент.
Но что он может сделать для неё? Для ангела, чьи белые крылья чернели из-за него с каждым днём, словно и не замечая её стремления к свету, она так хотела увести его подальше от мрака, а всё, что он мог — убивать, уходить в темноту и тащить её за собой. Маг Полуночи, наследник Кводнона, а ныне — огрызок, брошенный служителями Тартара на произвол судьбы — мол, если его не тянуть, он сам скатится ещё глубже. И он катился, катился, даже убил Арея, будто было мало…
Да, Арей был единственным лицом, которое делало мрак харизматичным, и его «самоубийственность» довольно резко убавила привлекательности служителям Тартара.
Мефодий уселся поудобнее и не заметил, как уснул. Проснулся он на рассвете, из открытого окна доносился шум дождя. Дафны не было. Он выглянул в окно. Она была там, танцевала под дождём, что-то напевая себе еле-еле слышно, ещё не зная о том, что все её мечты пошли прахом. Ведь у её мальчика были мысли о великой войне за дело Света, что давно пора было начать, о мести за тех, кого без неба оставили, Он должен был отомстить Лигулу за смерть Арея, даже если то, что сказал после дуэли Эссиорх, — правда.
Быть может, великий меч мрака и возродится для света, но только Лигул виновен в его смерти, ведь это он добился от Арея боя с Мефом. Глядя на ту, которую любил больше всей жизни, на ту, которая для него фактически стала смертной, Мефодий решился. Чиркнув пару слов для Дафны на обоях, он исчез в только ему известном направлении.
Если с бухты-барахты телепортироваться в канцелярию мрака, очень просто спутать её с каким-то офисом или конторой, которая занимается какой-то деятельностью, и за попытки узнать, какой именно — вас размажут по стеночке гаража, никакого отношения к данной конторе не имеющего.
Прилизанные комиссионеры и суккубы высшего эшелона, уже забывшие, что такое деятельность на Земле, при галстуках и белых рубашечках строго подотчётно принимают эйдосы от комиссионеров и суккубов полевиков, отсчитывают свой процент за менеджерскую деятельность, отделяют гнилые эйдосы, отправляют самые лучшие на распределение между стражами, по рангам, а большинство слабых душ направляется в Тартар.
У кабинетов заслуженных стражей, пробившихся столь далеко по пути к коррумпированной верхушке Тартара, стоят стражи помладше, которым за охрану столь важных персон, как Лигул и его наперстники, платят чистыми эйдосами по пятьдесят в день. Лигул не жадничает на свою охрану. В конце концов — можно быть глупым, трусливым, но живым и на троне.
Мефодий Буслаев появился как раз перед огромными воротами, в которые в обе стороны постоянно шёл поток посетителей: шли стражи, с вездесущими блокнотиками мелькали комиссионеры, постоянно признаваясь в любви, жеманились суккубы, уступая друг другу очередь, и летели с депешами джинны, жарко ругаясь практически на всех диалектах мира. Ворота жалобно скрипели, но все же открывались. На них, будто бы глумясь, кто-то из младших стражей навесил бутафорские окровавленные крылья, что тихо колыхались словно знамя при каждом новом открытии ворот.
«Прости, Дафна! Но это не твоя, видимо, революция, не твоя история!» — подумал Мефодий и зашагал к Канцелярии.
Он нетронутым дошёл до святая святых Канцелярии — кабинета Лигула. Все почему-то расступались на пути, лишь завидя его. Только у дверей кабинета двое стражей мрака, охранников горбуна, загородили ему дорогу. Одно короткое мысленное усилие — и топор, подарок Чимоданова, мягко лёг к нему в руки. Удар, второй, отход, пируэт, удар — один из стражей пятится, зажимая рану. Второй, увидев, что его напарника ранили, начал теснить Буслаева. Запал у Мефа потихоньку пропадал, он уже думал, что зря ввязался с ходу в драку, и в тот момент, когда одним неуловимым движением охранник выбил своим мечом его топор, клинок, устремившийся к голове парня, остановила коса.
Страница 1 из 3
