Мёртвые

— Лили-лили-лили, — монотонно бубнит Джеймс, раскачиваясь на стуле в кухне.

— Лили-лили-лили, я не люблю тебя, — говорит Джеймс и сам удивляется своей смелости.

— Лили-лили-лили, веришь? — спрашивает Джеймс у пустоты перед собой и замолкает.

— Нет.

Джеймс вздрагивает и едва не падает со стула.

Лили стоит у двери, незаметная, худая, хрупкая. Такая маленькая.

Джеймсу дурно от своих собственных мыслей.

«Лили, я постоянно думаю о тебе»…

«Лили, мне кажется я»…

«Мы как Кэти и Крис, понимаешь?»

— Хэй, сестрёнка, чего хочешь? — интересуется он неестественно хриплым голосом и многозначительно кивает на холодильник.

Лили молча подходит к раковине и набирает стакан воды. Джеймс хочет было спросить, почему она не применила простейшее заклинание, но секунду спустя запоздало вспоминает, что несовершеннолетним нельзя пользоваться магией все Хогвартса и просто наколдовать себе воду она не могла.

— Ты ведёшь себя как настоящий идиот, — внезапно сообщает Лили брату между глотками.

Тому хочется ослепнуть, чтобы не видеть её обнажённых плеч, чтобы не представлять, как он медленно вдыхает её запах, чтобы не ощущать эту неоправданную скованность и боязнь, что кто-то прочтёт его мысли. Но…

— Почему? — возмущённо спрашивает он, потому что тот Джеймс, которого она знает, сделал бы именно это.

— Я знаю твой секрет, — просто говорит Лили, будто в этот августовский вечер она не разорвала на миллион клочков его вселенную, будто не уничтожила наивную веру в то, что ничего со стороны незаметно.

— Д-да? И какой же? — преувеличенно беззаботно смеётся он.

Перед глазами пульсируют чёрные точки и сердце уже готово выскочить из груди.

Лили внимательно смотрит на брата, словно каждое его слово должно быть тщательно взвешено и проанализировано, прежде чем удостоится ответа.

— А ты вспомни, что я сказала, когда вошла, — спокойно советует Лили.

Её глаза задорно поблескивают.

— Ты сказала «нет», — пытается рассуждать вслух Джеймс, но дальше этой фразы дело не идёт.

Лили загадочно улыбается. Почему-то выглядит это довольно жутко.

— Верно, — произносит она полушёпотом, зачем-то нагнетая обстановку этой искусственной таинственностью.

Вечерний полумрак создаёт должный эффект: Джеймс ощущает пульсирующую пустоту в груди. Кажется, что он что-то упустил, не уловил чего-то важного в её словах, действиях, поступках. Как всегда, не прочитал между строк.

Осознание приходит потом.

Джеймс проходит все девять кругов ада в своём подсознании, прежде чем понимает, что его младшая сестра, оказывается, исключительно проницательна, и никто другой не знает. Даже мать с отцом.

— Почему? — спрашивает он, когда спустя пару недель болезненно-приятные сны становятся особенно частыми.

Лили читает и совсем не ощущает напряжения, повисшего в воздухе после его вопроса. Джеймс делает свистящий вдох и пытается контролировать непроизвольно сжимающиеся в кулаки пальцы. Самообладание машет ему ручкой и торжественно уходит в отпуск. Хочется одновременно зарыться в землю и взлететь до небес.

«Почему ты хранишь мой секрет?»

«Почему ты понимаешь?»

«Почему это происходит?»

— Потому что Джеймс всегда будет любить Лили, — устало отвечает она на всё непроизнесённое сразу, отрываясь от книги, чтобы взглянуть на брата, неправдоподобно аккуратно открывшего и закрывшего за собой дверь в её комнату. — Всё дело в имени, — уточняет Лили, будто это объясняет всё.

— А ты? — непроизвольно срывается с губ вопрос.

Джеймс чувствует себя первокурсником, запертым с троллем в туалете.

«… не скажешь никому?»

«… не боишься?»

«… тоже?»

— Наши родители, прославленные герои волшебного мира, если ты помнишь, дали нам «мёртвые» имена, Джеймс, имена, которые были упомянуты в пророчестве, — Лили почти шепчет, зябко обняв себя руками.

Джеймс загипнотизировано смотрит на её выпирающие ключицы, мимолётом замечает совсем по-детски полупрозрачную кожу на подбородке и как-то не обращает внимания на вольную интерпретацию: пророчество не было столь конкретным и никаких имён не называло. Как семикурсник, обладающий удивительным даром оправдывать собственную лень и всякое бездействие, он считает эту незначительную неточность допустимой.

— Пророчества бывают самосбывающимися, ты знаешь? Эффект Пигмалиона, кажется, это так называется.

— Пигма-кого? — переспрашивает Джеймс, лишь бы не вникать в смысл сказанного.

— Пигмалиона. У него тоже была больная любовь, скажу я тебе. Слепил статую женщины из глины и влюбился в неё, ну не глупо ли? — спрашивает Лили, глядя на него.

И взгляд её сейчас какой-то неопределённый, наполненный парадоксальными чувствами.