Фандом: Ориджиналы. Тусклые купола Преображенского собора и остроконечная часозвоня то появляются, то ныряют в декабрьский туман, беловато-прозрачными клочьями летящий высоко над землей. В хмуром северном небе одиноко парит зоркий беркут, напрасно высматривая добычу.
Добавить в моё избранное
16 мин, 20 сек 502
Михайло стоит на крутом берегу замерзшей Двины, широко расставив крепкие ноги, и неотрывно смотрит на темные точки холмогорских домов, сиротливо сгрудившихся на пологих склонах.
Там, в горнице с высокими потолками, воевода подписывает его паспорт. Уговорить его было непросто, да еще против воли отца, но на помощь Михайле снова пришел дьяк, Семен Никитыч, и, тряся жиденькой бородкой, настойчиво повторял одно и то же: «Не дашь пачпорт — Бога прогневишь».
Семен Никитыч свято верит, что ум в голове у Михайлы необыкновенный, и требует дальнейшего учения, а получить оное можно только в больших городах: Киеве, Петербурге или Москве. Михайло тайком достал отцовы карты, чтобы посмотреть, как далеко шагать до Москвы. Оказалось — дальше, чем до Петербурга, но дьяк настаивал на Спасских школах, и Михайло согласился.
Михайло Москвы никогда не видал и знает ее только по рассказам купцов и странников. И сейчас, когда он смотрит на тот берег, где в зыбком тумане прячутся маленькие купола, ему слышится громкий перезвон колоколов, видятся белые стены Успенского собора и чудится запах книг в полумраке библиотеки Спасских школ.
Развернувшись, Михайло идет по глубокому снегу к клети, пристроенной сбоку от избы. Пока не начало темнеть, нужно перечитать несколько страниц учебника и повторить вслух, объясняя самому себе все сложности темы. В студеном воздухе, сохраняющем овощи и соленья, без тулупа не посидишь, но переворачивать страницы в рукавицах неудобно — и Михайло, вздохнув, прячет их в карманы.
Скамья жалобно скрипит под весом его тела и замирает. Тихо, промозгло, неприятно пахнет старыми досками и репой.
Михайло нагибается к ящику, спрятанному под скамьей, и, недолго поразмыслив, берет «Арифметику», оставив «Грамматику» на завтра. Тем более, свет такой, что не попишешь, а задачки можно попытаться и вслух решить.
Тяжелая книга с переплетом из коровьей кожи приятно ложится в руки. Сколько бессонных ночей, сколько труда было вложено в эту удивительную вещь! Сколько усердия и страсти! Михайло невольно гладит потрепанный корешок и торопливо раскрывает книгу, шелестя бумагой.
И клеть, и стужа за слюдяным оконцем, и галдящие ребята, прибежавшие от реки с уловом, и мычащие в хлеву коровы — Пеструха и Рыжуха, и строители церкви, таскающие бревна — все это исчезает. Появляются — цифры, слова, формулы, и за ними — маячит лицо дьяка.
— Что есть число ломаное? Число ломаное ничто же иное есть, токмо часть вещи, числом объявленная, — бормочет Михайло, крепко сжимая «Арифметику» пальцами, и невольно смотрит на улицу через мутное оконце. — То есть полтина есть половина рубля, и всякие вещи таковые либо часть, объявлена числом, то есть ломаное число.
Он и сам, без всякого Никитыча, чувствует в себе неумолимую, порой пугающую тягу к знаниям. Отчего в зимнем, темно-синем небе ночью вспыхивают зеленые всполохи? Что находится внутри Земли? Из чего состоит невидимое пространство, которым люди дышат? Почему летом жизнь идет быстрее, а зимой все замирает? Почему в грозу гремит гром?
Отец, мачеха, воевода, ребятня, друг детства Федор, да весь люд вокруг — видят мир иначе, чем сам Михайло. Для них все является тем, чем видится снаружи — он же пытается заглянуть вглубь. Но на любые разгадки, на любые, самые простенькие задачки Магницкого требуется время. А его — нет. Весной и летом — совсем. Зимой работы тоже хватает: задать корм животине, вычистить хлев, затопить печь в избе и бане, расставить силки, пособить сетевязам, натаскать воды — времени на учение или не остается вовсе, или приходится прятаться в клети, что донельзя раздражает мачеху.
Но и зимой учение дается с не меньшим трудом — в холоде, в полутьме, на стылой скамье. В вечном тайном страхе, что учебники отберут и никогда не вернут, строго указав на нескончаемые домашние дела.
Заучив страницы три и решив задачу, Михайло неохотно прячет книгу в ящик поверх «Грамматики» и, любовно погладив переплет да прикрыв учебники ворохом сухой соломы, выходит на мороз. От звезд исходит слабое свечение, словно и они замерзают в такую стужу. Михайло вздыхает: он в своем селе — чужая звезда. Не в том месте небосклона появился. А может, и не в то время.
Знать, знать, знать. Михайло хочет все узнать, все для себя уяснить. Дьяк говорит, что верить надо. А как понять, во что веришь-то? Как умом объять? Или довериться нужно? А как довериться, если дьяк — не сын Божий, если дьяк сам в пост яблоками в меду лакомится? Да и как довериться, если у дьяка нет ответов ни на один вопрос.
И самое главное — что там, далеко-далеко, где небо с землей соединяется? Как там люди живут? Какие думы думают, как говорят, как выглядят?
Если в селе всю жизнь прожить — никогда не узнаешь. И от этого неведения Михайле всегда становится страшно. Что время утечет, как вода в Двине, сверкнет солнцем в излучине — и уже пора в гроб ложиться.
Там, в горнице с высокими потолками, воевода подписывает его паспорт. Уговорить его было непросто, да еще против воли отца, но на помощь Михайле снова пришел дьяк, Семен Никитыч, и, тряся жиденькой бородкой, настойчиво повторял одно и то же: «Не дашь пачпорт — Бога прогневишь».
Семен Никитыч свято верит, что ум в голове у Михайлы необыкновенный, и требует дальнейшего учения, а получить оное можно только в больших городах: Киеве, Петербурге или Москве. Михайло тайком достал отцовы карты, чтобы посмотреть, как далеко шагать до Москвы. Оказалось — дальше, чем до Петербурга, но дьяк настаивал на Спасских школах, и Михайло согласился.
Михайло Москвы никогда не видал и знает ее только по рассказам купцов и странников. И сейчас, когда он смотрит на тот берег, где в зыбком тумане прячутся маленькие купола, ему слышится громкий перезвон колоколов, видятся белые стены Успенского собора и чудится запах книг в полумраке библиотеки Спасских школ.
Развернувшись, Михайло идет по глубокому снегу к клети, пристроенной сбоку от избы. Пока не начало темнеть, нужно перечитать несколько страниц учебника и повторить вслух, объясняя самому себе все сложности темы. В студеном воздухе, сохраняющем овощи и соленья, без тулупа не посидишь, но переворачивать страницы в рукавицах неудобно — и Михайло, вздохнув, прячет их в карманы.
Скамья жалобно скрипит под весом его тела и замирает. Тихо, промозгло, неприятно пахнет старыми досками и репой.
Михайло нагибается к ящику, спрятанному под скамьей, и, недолго поразмыслив, берет «Арифметику», оставив «Грамматику» на завтра. Тем более, свет такой, что не попишешь, а задачки можно попытаться и вслух решить.
Тяжелая книга с переплетом из коровьей кожи приятно ложится в руки. Сколько бессонных ночей, сколько труда было вложено в эту удивительную вещь! Сколько усердия и страсти! Михайло невольно гладит потрепанный корешок и торопливо раскрывает книгу, шелестя бумагой.
И клеть, и стужа за слюдяным оконцем, и галдящие ребята, прибежавшие от реки с уловом, и мычащие в хлеву коровы — Пеструха и Рыжуха, и строители церкви, таскающие бревна — все это исчезает. Появляются — цифры, слова, формулы, и за ними — маячит лицо дьяка.
— Что есть число ломаное? Число ломаное ничто же иное есть, токмо часть вещи, числом объявленная, — бормочет Михайло, крепко сжимая «Арифметику» пальцами, и невольно смотрит на улицу через мутное оконце. — То есть полтина есть половина рубля, и всякие вещи таковые либо часть, объявлена числом, то есть ломаное число.
Он и сам, без всякого Никитыча, чувствует в себе неумолимую, порой пугающую тягу к знаниям. Отчего в зимнем, темно-синем небе ночью вспыхивают зеленые всполохи? Что находится внутри Земли? Из чего состоит невидимое пространство, которым люди дышат? Почему летом жизнь идет быстрее, а зимой все замирает? Почему в грозу гремит гром?
Отец, мачеха, воевода, ребятня, друг детства Федор, да весь люд вокруг — видят мир иначе, чем сам Михайло. Для них все является тем, чем видится снаружи — он же пытается заглянуть вглубь. Но на любые разгадки, на любые, самые простенькие задачки Магницкого требуется время. А его — нет. Весной и летом — совсем. Зимой работы тоже хватает: задать корм животине, вычистить хлев, затопить печь в избе и бане, расставить силки, пособить сетевязам, натаскать воды — времени на учение или не остается вовсе, или приходится прятаться в клети, что донельзя раздражает мачеху.
Но и зимой учение дается с не меньшим трудом — в холоде, в полутьме, на стылой скамье. В вечном тайном страхе, что учебники отберут и никогда не вернут, строго указав на нескончаемые домашние дела.
Заучив страницы три и решив задачу, Михайло неохотно прячет книгу в ящик поверх «Грамматики» и, любовно погладив переплет да прикрыв учебники ворохом сухой соломы, выходит на мороз. От звезд исходит слабое свечение, словно и они замерзают в такую стужу. Михайло вздыхает: он в своем селе — чужая звезда. Не в том месте небосклона появился. А может, и не в то время.
Знать, знать, знать. Михайло хочет все узнать, все для себя уяснить. Дьяк говорит, что верить надо. А как понять, во что веришь-то? Как умом объять? Или довериться нужно? А как довериться, если дьяк — не сын Божий, если дьяк сам в пост яблоками в меду лакомится? Да и как довериться, если у дьяка нет ответов ни на один вопрос.
И самое главное — что там, далеко-далеко, где небо с землей соединяется? Как там люди живут? Какие думы думают, как говорят, как выглядят?
Если в селе всю жизнь прожить — никогда не узнаешь. И от этого неведения Михайле всегда становится страшно. Что время утечет, как вода в Двине, сверкнет солнцем в излучине — и уже пора в гроб ложиться.
Страница 1 из 5
