Фандом: Гарри Поттер. Луна теряет маму, а папа — голову. Без чего жить проще, Луна пока не знает.
Добавить в моё избранное
8 мин, 51 сек 4268
За обеденным столом пустует стул.
Постелена накрахмаленная скатерть — ни одной складочки. Салфетки в клетку и вазочка с букетом цеппелин ближе к центру. На столе три тарелки — белые с желтыми цыплятами. Три чашки — красная, синяя и зеленая. И ложечки с деревянными ручками. Ложечек тоже три.
Луна болтает ногами. Луне девять лет, сидя за столом, она не достает до пола, и ножки ее свободно болтаются. На ногах — башмаки, которые каждое утро находятся в новом месте помимо воли хозяйки.
У Ксенофилиуса в руках пыльная бутылка — темно-зеленое стекло, полустертая бумажная наклейка и пробка из пористого дерева.
— Это пробковое дерево, представляешь, милая моя Луна? — восторженно говорит он, скребя ногтем верхушку. — Из пробкового дерева готовят пробки, сколько, думаешь, выходит из одного?
Он всматривается в бутылку, вертит в руках, легонько взбалтывает и облизывается.
— Больше одной, — задумчиво проговаривает Луна. — Дерево большое, а пробка вон какая маленькая.
Он выколупывает пробку из горлышка ножом — позабыв о волшебной палочке. В последнее время папа Луны подрастерялся, позабылся и растратил себя. Расплескал.
Луна это замечает.
Но она все равно точно знает — у нее самый хороший папа на свете! Он колдует воду, если Луне хочется искупаться, он готовит сладкий пирог — не с патокой, но даже лучше. Он оберегает ее сон и слушает ее песенки, когда ему становится грустно. Он самый хороший, самый-самый… Даже когда на него наваливается тоска, и он тянется, он заглядывает в бутылки из верхнего шкафчика. Обычно — по вечерам.
Но сейчас день, солнце застыло в зените и печет через окно. Лучик света играет с Луной солнечным зайчиком, она гоняет его, отражая гладкой поверхностью кухонного ножа. Маленького ножика — для яблочек.
На столе перед Луной стоит тарелка с мелкими яблоками. Просто так их не съешь — нужно запечь. Они кислые, маленькие — садовые яблочки, те, что растут за дверью в заросшем бурьяном садике.
Сорняки — это не совсем сорняки, так говорит Луне папа. Пусть себе растут, не будем их выдергивать, ведь колючие — защищают от незваных гостей, горькие растут как приправа, а красивые — чем не полевые цветы?
— Любишь ты цветы? — спрашивает он после.
Луна цветы любит. Она кивает. В их садике цветов уже не растет, только колючки да какие-то голые тощие палочки.
Откупорив бутылку, Ксенофилиус говорит:
— Добавим в начинку херес — для аромата, — и утыкается носом в горлышко. Что-то оттуда его бьет. Там — вино. Виноградный сок со спиртовым запахом. Луна не знает, что это за запах, она не стала бы его вдыхать. Ксенофилиус кашляет, одурманенный ароматом, и отодвигает бутылку на вытянутой руке. Луна округляет глаза — так плохо пахнет? Он машет ладонью перед лицом и утешительно говорит:
— Херес не выдохся, моя милая. Чудный аромат.
— До слез? — уточняет Луна, высунув кончик языка.
От выпитого папа становится дурным — молчаливым и грустным. От него тогда тянет страхом, и глаза делаются подвижными, беглыми. Он подолгу сидит на пороге, глядя в небо и ничего не говоря, обнимает себя за плечи ладонями.
Много позже — ближе к ночи — папа переодевается в чистую одежду, нахлобучивает яркий колпак и разноцветные гольфы, будто специально — курам на смех. Он разглаживает свое лицо, утирает глаза и приклеивает улыбку. Слабую, тяжелую, страшную.
И Луна прячется на чердаке, закрывается на щеколду.
На чердаке ее спальня, окно плотно закрыто, дверь на замке. Луна ходит во сне, так говорит папа. Луна этого не помнит. Никогда не помнит.
— Ты не помнишь, моя хорошая, — говорит Ксенофилиус, гладя ее по голове добрыми отеческими руками. — Где опять твои башмачки? Ну-ка! — и начинается новая игра — утренняя.
Утро Луна любит — и холодную росу на траве, и первые, едва теплые, лучи солнца. И утро любит Луну. Оно всегда наступает после темной, прохладной ночи, в которой только монстры за стенами и клацанье зубов из щелей между досок. И вообще отовсюду.
Утро — это тихое расслабленное спокойствие и легкий ветерок, заблудившийся среди холмов.
Утро — это папа в домашних тапочках, весело достающий башмачки Луны из-под кресла или с антресоли. Как фокусник — могущий и умеющий, кажется, все на свете. Как настоящий папа, который для Луны — всё.
Ксенофилиус наливает херес в чашку до краев и облизывает горлышко. С причмоком.
— Чудно… чудно… — повторяет он и убирает бутылку в верхний шкафчик. Он высоко, этот шкафчик, не для детей, даже с колченогой табуретки не достанешь — скорее свалишься, шаткие ножки не удержат.
Луна закрывает глаза. Луна исчезает. Ей хорошо, она далеко: и тут, и там. Она везде, ей кажется, она умеет летать… или просто строить миры из воздушной ткани — с полами из облаков и потолком из беззвездного неба.
— Тебе сегодня что-то снилось, моя милая?
Постелена накрахмаленная скатерть — ни одной складочки. Салфетки в клетку и вазочка с букетом цеппелин ближе к центру. На столе три тарелки — белые с желтыми цыплятами. Три чашки — красная, синяя и зеленая. И ложечки с деревянными ручками. Ложечек тоже три.
Луна болтает ногами. Луне девять лет, сидя за столом, она не достает до пола, и ножки ее свободно болтаются. На ногах — башмаки, которые каждое утро находятся в новом месте помимо воли хозяйки.
У Ксенофилиуса в руках пыльная бутылка — темно-зеленое стекло, полустертая бумажная наклейка и пробка из пористого дерева.
— Это пробковое дерево, представляешь, милая моя Луна? — восторженно говорит он, скребя ногтем верхушку. — Из пробкового дерева готовят пробки, сколько, думаешь, выходит из одного?
Он всматривается в бутылку, вертит в руках, легонько взбалтывает и облизывается.
— Больше одной, — задумчиво проговаривает Луна. — Дерево большое, а пробка вон какая маленькая.
Он выколупывает пробку из горлышка ножом — позабыв о волшебной палочке. В последнее время папа Луны подрастерялся, позабылся и растратил себя. Расплескал.
Луна это замечает.
Но она все равно точно знает — у нее самый хороший папа на свете! Он колдует воду, если Луне хочется искупаться, он готовит сладкий пирог — не с патокой, но даже лучше. Он оберегает ее сон и слушает ее песенки, когда ему становится грустно. Он самый хороший, самый-самый… Даже когда на него наваливается тоска, и он тянется, он заглядывает в бутылки из верхнего шкафчика. Обычно — по вечерам.
Но сейчас день, солнце застыло в зените и печет через окно. Лучик света играет с Луной солнечным зайчиком, она гоняет его, отражая гладкой поверхностью кухонного ножа. Маленького ножика — для яблочек.
На столе перед Луной стоит тарелка с мелкими яблоками. Просто так их не съешь — нужно запечь. Они кислые, маленькие — садовые яблочки, те, что растут за дверью в заросшем бурьяном садике.
Сорняки — это не совсем сорняки, так говорит Луне папа. Пусть себе растут, не будем их выдергивать, ведь колючие — защищают от незваных гостей, горькие растут как приправа, а красивые — чем не полевые цветы?
— Любишь ты цветы? — спрашивает он после.
Луна цветы любит. Она кивает. В их садике цветов уже не растет, только колючки да какие-то голые тощие палочки.
Откупорив бутылку, Ксенофилиус говорит:
— Добавим в начинку херес — для аромата, — и утыкается носом в горлышко. Что-то оттуда его бьет. Там — вино. Виноградный сок со спиртовым запахом. Луна не знает, что это за запах, она не стала бы его вдыхать. Ксенофилиус кашляет, одурманенный ароматом, и отодвигает бутылку на вытянутой руке. Луна округляет глаза — так плохо пахнет? Он машет ладонью перед лицом и утешительно говорит:
— Херес не выдохся, моя милая. Чудный аромат.
— До слез? — уточняет Луна, высунув кончик языка.
От выпитого папа становится дурным — молчаливым и грустным. От него тогда тянет страхом, и глаза делаются подвижными, беглыми. Он подолгу сидит на пороге, глядя в небо и ничего не говоря, обнимает себя за плечи ладонями.
Много позже — ближе к ночи — папа переодевается в чистую одежду, нахлобучивает яркий колпак и разноцветные гольфы, будто специально — курам на смех. Он разглаживает свое лицо, утирает глаза и приклеивает улыбку. Слабую, тяжелую, страшную.
И Луна прячется на чердаке, закрывается на щеколду.
На чердаке ее спальня, окно плотно закрыто, дверь на замке. Луна ходит во сне, так говорит папа. Луна этого не помнит. Никогда не помнит.
— Ты не помнишь, моя хорошая, — говорит Ксенофилиус, гладя ее по голове добрыми отеческими руками. — Где опять твои башмачки? Ну-ка! — и начинается новая игра — утренняя.
Утро Луна любит — и холодную росу на траве, и первые, едва теплые, лучи солнца. И утро любит Луну. Оно всегда наступает после темной, прохладной ночи, в которой только монстры за стенами и клацанье зубов из щелей между досок. И вообще отовсюду.
Утро — это тихое расслабленное спокойствие и легкий ветерок, заблудившийся среди холмов.
Утро — это папа в домашних тапочках, весело достающий башмачки Луны из-под кресла или с антресоли. Как фокусник — могущий и умеющий, кажется, все на свете. Как настоящий папа, который для Луны — всё.
Ксенофилиус наливает херес в чашку до краев и облизывает горлышко. С причмоком.
— Чудно… чудно… — повторяет он и убирает бутылку в верхний шкафчик. Он высоко, этот шкафчик, не для детей, даже с колченогой табуретки не достанешь — скорее свалишься, шаткие ножки не удержат.
Луна закрывает глаза. Луна исчезает. Ей хорошо, она далеко: и тут, и там. Она везде, ей кажется, она умеет летать… или просто строить миры из воздушной ткани — с полами из облаков и потолком из беззвездного неба.
— Тебе сегодня что-то снилось, моя милая?
Страница 1 из 3
