Фандом: Гарри Поттер. Луна теряет маму, а папа — голову. Без чего жить проще, Луна пока не знает.
Добавить в моё избранное
8 мин, 51 сек 4271
— спрашивает Ксенофилиус удивленно. Будто сейчас — утро. Будто он только поднялся, будто едва успел протереть глаза.
Будто он не вырвал ее из страны грез.
Встрепенувшись, Луна ощущает себя сидящей на стуле за столом перед тарелкой нетронутых яблок. Она птица. Она учится летать.
Потом говорит, медленно, с короткими паузами между словами. Вспоминает картинки. Сон был как явь. Сон был слишком ярким — до слепоты.
— Поле с желтыми колосками и голубые цветки. Я сплела из них венок. — Луна открывает глаза, смотрит на папу серьёзным взглядом и говорит: — А ты его съел, — это звучит с укоризной.
Ксенофилиус не слышит, расхохотавшись, он утирает слезы маминым платком. На нем желтенький простенький узор, он приносит счастье. Или раньше только приносил, если принес уже все, что мог.
— Съел венок? Но как же?!
— Этими самыми зубами, — пожимает плечами Луна. — Наверное, очень проголодался.
Он клацал зубами.
Клацал, будто они были звериными, будто были зубами оборотня, с капающей с клыков слюной.
Будто глаза его горели оранжевым. Глаза папы.
Глаза чудовища.
Луна отводит взгляд. На этот раз он замечает.
— Как интересно… — тянет, засыпая в миску муку. Поднимается облачко пыли, как туман — между ними полное доверие. День не вечер, папа дуреет в темноту. Возможно, от одиночества. Возможно, от чего еще. Луна этого не знает, а он говорит: — Пожалуй, пирог я затеял печь как раз кстати. Угощу тебя в благодарность за угощение.
В ответ Луна моргает.
Она хочет исчезнуть. Сейчас. Прямо на чердак.
А потом они режут пирог — еще горячий, «дымящийся» — восторженно говорит Луна и отламывает кусочек.
И жует, жует, жует, прикрыв глаза.
Папа старается быть хорошим: готовит пироги и заваривает на ночь чай из мяты или чабреца. Рассказывает сказки — всякие нелепицы, каких не было и быть не могло.
Но Луна ему верит — очень старается.
Он обещает поймать для нее морщерогого кизляка. Наверное, прямиком из своих мыслей.
Дверь запирается на ключ, на щеколду. Дверь запирается на крючок под потолком с помощью волшебной палочки.
Ксенофилиус говорит Луне, что ее башмачки утащили нарглы. Он говорит, что они с ней играются, хотят ее развеселить. Позабавить. Он говорит, что Луна, его милая доченька, очень понравилась нарглам, а они знатные проказники! Живут в темных углах и чуть ночь — тащат вещи в свои закрома.
Так он говорит.
Луна моргает сонными глазами — опять не выспалась, ходила во сне, игралась с феями, пела под дверью. Ксенофилиусу это не нравится. Очень не нравится. Он обнимает Луну за плечи и приговаривает:
— Луна, хорошая моя, побереги себя, тебе нужен крепкий сон и здоровое питание. — Гладит ее по волосам — они спутанные, поблекшие. Нечесаные и нестриженые — почему же? Он целует ее в макушку и на миг забывает о растрепанных со сна волосах. — Как тебе понравился вчерашний пирог с хересом и инжиром?
Луна только кивает и трет глаза. Большие, сонные, удивленные глаза.
Луна походит на сову, на маленького, тощего и неухоженного совенка. Рот клювиком и выпуклые глаза, неоперившиеся крылья — тонкие ручонки с отросшими ноготками.
Ксенофилиус думает, что что-то забыл, что-то ужасно важное. Он суетится, взгляд его бегает по заставленной комнате, а потом он гонит эти мысли прочь.
Он говорит:
— А теперь давай искать башмачки! — он говорит так каждое утро, и башмачки, конечно, находятся.
Он прячет их на подоконнике и под стол, сует их на дальнюю полку книжного стеллажа. Оставляет их под любимым креслом Пандоры. Каждый раз башмачки прячутся в новых местах, но иногда Ксенофилиус повторяется.
Дом так мал! Он исходил в нем каждый угол, изгрыз каждый ноготь на своих беспомощных руках. Такой бестолковый.
Луна ходит во сне, плохо спит — совсем стала беспокойная.
Он тянется к верхнему шкафчику. К кухонному шкафчику — не для детей.
Ксенофилиус совсем расплескался.
Он запирает дверь на щеколду, на ключ и на крючок под потолком. Чтобы Луна не отправилась во сне на ночную прогулку между холмов и облетевших листьев. Чтобы она не очнулась у ручейка — одна, маленькая и испуганная.
А потом он забывается. Он тоже хочет исчезнуть — ненадолго, в мир, сотканный из облаков и звезд. В мир, сотканный Луною, не им. Он-то летать не умеет — разучился.
— Луна… моя милая, я расскажу тебе сказку. Я сам ее сочинил, она хорошо заканчивается…
Луна за стеной, за дверью, за всеми возможными защелками.
Она складывает губами слова, но наружу не выпускает.
Иногда, устав, совершенно измотавшись, она тихонько поет, но поет не словами — душою.
Она ходит во сне. Сон — это теперь совсем как настоящее.
— Хочу проснуться, хочу проснуться!
Будто он не вырвал ее из страны грез.
Встрепенувшись, Луна ощущает себя сидящей на стуле за столом перед тарелкой нетронутых яблок. Она птица. Она учится летать.
Потом говорит, медленно, с короткими паузами между словами. Вспоминает картинки. Сон был как явь. Сон был слишком ярким — до слепоты.
— Поле с желтыми колосками и голубые цветки. Я сплела из них венок. — Луна открывает глаза, смотрит на папу серьёзным взглядом и говорит: — А ты его съел, — это звучит с укоризной.
Ксенофилиус не слышит, расхохотавшись, он утирает слезы маминым платком. На нем желтенький простенький узор, он приносит счастье. Или раньше только приносил, если принес уже все, что мог.
— Съел венок? Но как же?!
— Этими самыми зубами, — пожимает плечами Луна. — Наверное, очень проголодался.
Он клацал зубами.
Клацал, будто они были звериными, будто были зубами оборотня, с капающей с клыков слюной.
Будто глаза его горели оранжевым. Глаза папы.
Глаза чудовища.
Луна отводит взгляд. На этот раз он замечает.
— Как интересно… — тянет, засыпая в миску муку. Поднимается облачко пыли, как туман — между ними полное доверие. День не вечер, папа дуреет в темноту. Возможно, от одиночества. Возможно, от чего еще. Луна этого не знает, а он говорит: — Пожалуй, пирог я затеял печь как раз кстати. Угощу тебя в благодарность за угощение.
В ответ Луна моргает.
Она хочет исчезнуть. Сейчас. Прямо на чердак.
А потом они режут пирог — еще горячий, «дымящийся» — восторженно говорит Луна и отламывает кусочек.
И жует, жует, жует, прикрыв глаза.
Папа старается быть хорошим: готовит пироги и заваривает на ночь чай из мяты или чабреца. Рассказывает сказки — всякие нелепицы, каких не было и быть не могло.
Но Луна ему верит — очень старается.
Он обещает поймать для нее морщерогого кизляка. Наверное, прямиком из своих мыслей.
Дверь запирается на ключ, на щеколду. Дверь запирается на крючок под потолком с помощью волшебной палочки.
Ксенофилиус говорит Луне, что ее башмачки утащили нарглы. Он говорит, что они с ней играются, хотят ее развеселить. Позабавить. Он говорит, что Луна, его милая доченька, очень понравилась нарглам, а они знатные проказники! Живут в темных углах и чуть ночь — тащат вещи в свои закрома.
Так он говорит.
Луна моргает сонными глазами — опять не выспалась, ходила во сне, игралась с феями, пела под дверью. Ксенофилиусу это не нравится. Очень не нравится. Он обнимает Луну за плечи и приговаривает:
— Луна, хорошая моя, побереги себя, тебе нужен крепкий сон и здоровое питание. — Гладит ее по волосам — они спутанные, поблекшие. Нечесаные и нестриженые — почему же? Он целует ее в макушку и на миг забывает о растрепанных со сна волосах. — Как тебе понравился вчерашний пирог с хересом и инжиром?
Луна только кивает и трет глаза. Большие, сонные, удивленные глаза.
Луна походит на сову, на маленького, тощего и неухоженного совенка. Рот клювиком и выпуклые глаза, неоперившиеся крылья — тонкие ручонки с отросшими ноготками.
Ксенофилиус думает, что что-то забыл, что-то ужасно важное. Он суетится, взгляд его бегает по заставленной комнате, а потом он гонит эти мысли прочь.
Он говорит:
— А теперь давай искать башмачки! — он говорит так каждое утро, и башмачки, конечно, находятся.
Он прячет их на подоконнике и под стол, сует их на дальнюю полку книжного стеллажа. Оставляет их под любимым креслом Пандоры. Каждый раз башмачки прячутся в новых местах, но иногда Ксенофилиус повторяется.
Дом так мал! Он исходил в нем каждый угол, изгрыз каждый ноготь на своих беспомощных руках. Такой бестолковый.
Луна ходит во сне, плохо спит — совсем стала беспокойная.
Он тянется к верхнему шкафчику. К кухонному шкафчику — не для детей.
Ксенофилиус совсем расплескался.
Он запирает дверь на щеколду, на ключ и на крючок под потолком. Чтобы Луна не отправилась во сне на ночную прогулку между холмов и облетевших листьев. Чтобы она не очнулась у ручейка — одна, маленькая и испуганная.
А потом он забывается. Он тоже хочет исчезнуть — ненадолго, в мир, сотканный из облаков и звезд. В мир, сотканный Луною, не им. Он-то летать не умеет — разучился.
— Луна… моя милая, я расскажу тебе сказку. Я сам ее сочинил, она хорошо заканчивается…
Луна за стеной, за дверью, за всеми возможными защелками.
Она складывает губами слова, но наружу не выпускает.
Иногда, устав, совершенно измотавшись, она тихонько поет, но поет не словами — душою.
Она ходит во сне. Сон — это теперь совсем как настоящее.
— Хочу проснуться, хочу проснуться!
Страница 2 из 3
