Фандом: Гарри Поттер. Луна теряет маму, а папа — голову. Без чего жить проще, Луна пока не знает.
Добавить в моё избранное
8 мин, 51 сек 4272
Хочу! Хочу… — она дергает волосок с головы и плетет полночи бисерные заколки.
Отвлекается. Отрешается. Уходит вглубь, внутрь, где воздушные облака и небесные полы и постели.
Рассвет она не встречает, спит — крепко и безмятежно.
Дверь отворяется со скрипом, Луна пробуждается — потягивается и зевает. Пробуждается не от шума, а потому что наконец-то выспалась.
У Ксенофилиуса глаза едва приоткрыты. Ночная рубашка и колпак для сна, спутанные волосы — папа спал и видел сны. Поднялся на ноги, но, видимо, не проснулся.
И пахнет от него страхом. Сильно пахнет, как может пахнуть перегаром от пропитого.
Только вот папа никогда раньше не пил. А теперь добавляет херес не в миски со стряпней, а в чашечку для кофе. С двумя желтыми цыплятами, которые жмутся друг к другу, как слипшиеся шарики ваты.
Он, кажется, так долго плакал, беззвучно сотрясаясь от рыданий, что все его лицо распухло, превратившись в мягкий бесформенный мяч. Глаза его заплыли, и он не сразу смог разглядеть серебристую пленку на потолке.
Там горят звёзды. Луна сама их видела — не зажигала, не гасила, только смотрела, только запоминала.
— Поищем мои башмачки? — спрашивает она тихо. И посматривает по сторонам, мыски башмачков угодливо выглядывают со шкафа.
Ксенофилиус бухается в кресло, подпирает рукой тяжелую голову и выдыхает:
— Конечно, моя милая, — устало.
Луна взбирается на колченогий табурет, поднимается на носки, придерживаясь за край шкафа, и стаскивает башмачки — по одному. Держит их, как трофей, и спрашивает с тихой улыбкой:
— Ну как?
— Отличная работа, когда-нибудь ты сама отыщешь морщерогого кизляка… — Ксенофилиус ненадолго задумывается. — Если к тому времени этого не сделаю я.
Луна кивает, она верит своему папочке.
— А расскажи, как он выглядит и где обитает! — Обронив башмаки, она подсаживается к его ногам. — И мы разыщем его вместе. Обязательно разыщем.
Ксенофилиус улыбается и косится на неё с благодарностью. Он открывает рот, поблескивает языком, облизнув пересохшие губы.
— Я напишу статью… Нет-нет-нет, я напишу не одну статью, а много — обо всем на свете. О чем знаю и о чем только догадываюсь… — шепчет он, восторженно замирая дыханием. Склонившись, он целует её в макушку и расцветает, когда она обнимает его в ответ. — Ты хорошо придумала, милая моя Луна. Эти цеппелины, знаешь, я слышал, они крайне положительно влияют на воображение…
Сережки, похожие на редиски, легонько покачиваются в такт утвердительным кивкам.
Отвлекается. Отрешается. Уходит вглубь, внутрь, где воздушные облака и небесные полы и постели.
Рассвет она не встречает, спит — крепко и безмятежно.
Дверь отворяется со скрипом, Луна пробуждается — потягивается и зевает. Пробуждается не от шума, а потому что наконец-то выспалась.
У Ксенофилиуса глаза едва приоткрыты. Ночная рубашка и колпак для сна, спутанные волосы — папа спал и видел сны. Поднялся на ноги, но, видимо, не проснулся.
И пахнет от него страхом. Сильно пахнет, как может пахнуть перегаром от пропитого.
Только вот папа никогда раньше не пил. А теперь добавляет херес не в миски со стряпней, а в чашечку для кофе. С двумя желтыми цыплятами, которые жмутся друг к другу, как слипшиеся шарики ваты.
Он, кажется, так долго плакал, беззвучно сотрясаясь от рыданий, что все его лицо распухло, превратившись в мягкий бесформенный мяч. Глаза его заплыли, и он не сразу смог разглядеть серебристую пленку на потолке.
Там горят звёзды. Луна сама их видела — не зажигала, не гасила, только смотрела, только запоминала.
— Поищем мои башмачки? — спрашивает она тихо. И посматривает по сторонам, мыски башмачков угодливо выглядывают со шкафа.
Ксенофилиус бухается в кресло, подпирает рукой тяжелую голову и выдыхает:
— Конечно, моя милая, — устало.
Луна взбирается на колченогий табурет, поднимается на носки, придерживаясь за край шкафа, и стаскивает башмачки — по одному. Держит их, как трофей, и спрашивает с тихой улыбкой:
— Ну как?
— Отличная работа, когда-нибудь ты сама отыщешь морщерогого кизляка… — Ксенофилиус ненадолго задумывается. — Если к тому времени этого не сделаю я.
Луна кивает, она верит своему папочке.
— А расскажи, как он выглядит и где обитает! — Обронив башмаки, она подсаживается к его ногам. — И мы разыщем его вместе. Обязательно разыщем.
Ксенофилиус улыбается и косится на неё с благодарностью. Он открывает рот, поблескивает языком, облизнув пересохшие губы.
— Я напишу статью… Нет-нет-нет, я напишу не одну статью, а много — обо всем на свете. О чем знаю и о чем только догадываюсь… — шепчет он, восторженно замирая дыханием. Склонившись, он целует её в макушку и расцветает, когда она обнимает его в ответ. — Ты хорошо придумала, милая моя Луна. Эти цеппелины, знаешь, я слышал, они крайне положительно влияют на воображение…
Сережки, похожие на редиски, легонько покачиваются в такт утвердительным кивкам.
Страница 3 из 3
