Фандом: Might and Magic. «В сражении будешь ты либо первым, либо мертвым — иное невозможно, сын мой». Немного быта и отношений некромантов в период между событиями «Повелителей Орды» и«Темного Мессии». Работа и непростое обучение, личные связи и мелкие драмы, приятные неожиданности и неудачи — у обитателей Нар-Эриша существует, как и у всех прочих, повседневная жизнь (и нежизнь). Не каждый же день гоняться за демонами и штурмовать города! Есть и другие дела…
Добавить в моё избранное
45 мин, 32 сек 15426
Сможешь ли проявить духовную силу и преодолеть себя?
Матиас слушал беспокойно, взор его то вспыхивал, то угасал, точно он вел внутренний спор сам с собою.
— Посмею ли я возразить вам, верховный лорд Арантир? Все, что вы сказали, поистине справедливо. Боюсь только, не смогу я… Не справлюсь с собой.
— Договаривай, мальчик, — я видел, что юноша высказал не все, и положил ему руку на плечо; он замер, но хотя бы не шарахнулся от меня, точно испуганный жеребенок.
— Дело, может быть, в отце, владыка Арантир… Он всегда говорил мне, что тело, как и душа, священно, и живое, и мертвое, и считал, что глумиться над ним или причинять ему напрасный вред значит осквернять и его, и себя. Когда его просили о бальзамировании, что усопших перед погребением, что тех немертвых, кто еще не успел или не был способен восстановиться, он считал это едва ли не самой достойной работой и так устранял следы ранений, болезней и тления, что никто по виду не отличил бы тела после его вмешательства от истинно живых… Он говорил мне, что только почтение к телу как к священному сосуду, как к дару Асхи позволяет ему достигать совершенства в своем искусстве. И я… я согласен с ним, владыка Арантир. Для меня тело тоже священно, для меня оно почитаемый сосуд, подаренный богиней, потому я и не могу с ним вот так — кинжалы в него метать, стрелы пускать, мечом рубить… И сам не могу, и память отца предавать не хочу. Пожалуйста, сир, простите меня, но я правда не сумею.
Я взглянул на Матиаса и поразился произошедшей в нем перемене. Он смотрел на меня в упор — почти так же, как Орнелла, когда открывалась мне, рассказывала о том, в чем в глубине души своей была убеждена, — и говорил с жаром, с обреченностью и одновременно с гордостью, и глаза его сияли. Нет, Матиас не был слабым — просто был иным, мне редко встречались такие среди нашего ордена. Я понимал, сколь трудно ему придется, и ответил ему, как думал:
— Не за что прощать тебя, сын мой, и не за что судить. Напротив, я рад: ты обрел понимание, какого иные не достигают за столетие. Справедливы слова твоего отца, да пребудет его душа с миром подле Асхи. Но скажи, юный Матиас, что произошло с ним? На войне можно было бы ожидать всего, но если в мирное время кто-то посягнул на целителя и ученого… Обещаю, я не оставлю сего, найду того, кто погубил достойного мужа, ждет виновного самая суровая кара. Знаешь ли ты, кто это был?
— Да благословит вас Асха, владыка Арантир… Боюсь только, что никто не сможет покарать убийцу отца, — болезнь сгубила его. Он ушел полгода назад. В поветрие, что принесли нам с товарами из дальних земель, он закрыл путь в несколько поместий, дабы зараза не распространялась дальше, ходил за лежащими в горячке, сам заболел и умер, не успел исцелиться — все его силы ушли на то, чтобы вылечить других…
— Так он оставался живым? — изумился я. — Но ведь принять посвящение он мог даже на смертном одре, а после того, владея такими знаниями, как ты описываешь, легко восстановить тело свое и еще много веков приносить великую пользу! Почему он отказался от выгод нежизни?
— Он… Я не знаю, как сказать, сир.
— Не бойся, продолжай. Нас никто не слышит.
— Он не хотел, владыка Арантир. «Есть те достойные, что сохраняют и в нежизни чувствительность души и способность к любви и состраданию, даже при холодном сердце выполняют исправно долг, но я, жалкий грешник, не уверен в себе. Как я смогу врачевать, если забуду о том, что такое телесные невзгоды? Как стану отпускать души грешных, если не буду сочувствовать им, вспоминая сам о своих прегрешениях и понимая, какой стыд и какую скорбь они испытывают? Сумею ли выполнять долг бальзамировщика, если не буду способен разделять печаль по усопшему, если не захочу избавить его близких от избыточного страдания и предъявить им того, кого они любили, в должном виде, в котором они знали его и хотят запомнить? Нет, Матиас, нежизнь не позволит мне этого, и я не должен ее принимать», — так он говорил. За ним отказалась и матушка, чтобы быстрее воссоединиться с ним, если будет на то воля Асхи…
Глаза Матиаса снова наполнились слезами.
— Печален твой рассказ, мальчик мой. Я разделяю твою скорбь. И то ужасно, что ты потерял отца, будучи совсем юным, и то, что столь великий и мудрый человек так рано покинул нас, исполняя свой долг, а бесценные знания его теперь навеки утрачены.
— Не утрачены, владыка Арантир! Не совсем… — лицо отрока моего вдруг посветлело. — Я собрал, что смог, все, что осталось после отца, сохранил, а что он не успел записать, то сам записал по памяти, ведь я часто был рядом с ним… По воле матушки я привез эту тетрадь сюда, в Нар-Эриш, и господин ректор согласился по ее просьбе посмотреть собранное. И предложил мне остаться и учиться…
Вот оно что.
— Но я подумал, владыка Арантир… — Матиас снова всхлипнул. — Верно, и правда я ни на что не гожусь, ничего у меня не выйдет. Все здесь сильные…
Матиас слушал беспокойно, взор его то вспыхивал, то угасал, точно он вел внутренний спор сам с собою.
— Посмею ли я возразить вам, верховный лорд Арантир? Все, что вы сказали, поистине справедливо. Боюсь только, не смогу я… Не справлюсь с собой.
— Договаривай, мальчик, — я видел, что юноша высказал не все, и положил ему руку на плечо; он замер, но хотя бы не шарахнулся от меня, точно испуганный жеребенок.
— Дело, может быть, в отце, владыка Арантир… Он всегда говорил мне, что тело, как и душа, священно, и живое, и мертвое, и считал, что глумиться над ним или причинять ему напрасный вред значит осквернять и его, и себя. Когда его просили о бальзамировании, что усопших перед погребением, что тех немертвых, кто еще не успел или не был способен восстановиться, он считал это едва ли не самой достойной работой и так устранял следы ранений, болезней и тления, что никто по виду не отличил бы тела после его вмешательства от истинно живых… Он говорил мне, что только почтение к телу как к священному сосуду, как к дару Асхи позволяет ему достигать совершенства в своем искусстве. И я… я согласен с ним, владыка Арантир. Для меня тело тоже священно, для меня оно почитаемый сосуд, подаренный богиней, потому я и не могу с ним вот так — кинжалы в него метать, стрелы пускать, мечом рубить… И сам не могу, и память отца предавать не хочу. Пожалуйста, сир, простите меня, но я правда не сумею.
Я взглянул на Матиаса и поразился произошедшей в нем перемене. Он смотрел на меня в упор — почти так же, как Орнелла, когда открывалась мне, рассказывала о том, в чем в глубине души своей была убеждена, — и говорил с жаром, с обреченностью и одновременно с гордостью, и глаза его сияли. Нет, Матиас не был слабым — просто был иным, мне редко встречались такие среди нашего ордена. Я понимал, сколь трудно ему придется, и ответил ему, как думал:
— Не за что прощать тебя, сын мой, и не за что судить. Напротив, я рад: ты обрел понимание, какого иные не достигают за столетие. Справедливы слова твоего отца, да пребудет его душа с миром подле Асхи. Но скажи, юный Матиас, что произошло с ним? На войне можно было бы ожидать всего, но если в мирное время кто-то посягнул на целителя и ученого… Обещаю, я не оставлю сего, найду того, кто погубил достойного мужа, ждет виновного самая суровая кара. Знаешь ли ты, кто это был?
— Да благословит вас Асха, владыка Арантир… Боюсь только, что никто не сможет покарать убийцу отца, — болезнь сгубила его. Он ушел полгода назад. В поветрие, что принесли нам с товарами из дальних земель, он закрыл путь в несколько поместий, дабы зараза не распространялась дальше, ходил за лежащими в горячке, сам заболел и умер, не успел исцелиться — все его силы ушли на то, чтобы вылечить других…
— Так он оставался живым? — изумился я. — Но ведь принять посвящение он мог даже на смертном одре, а после того, владея такими знаниями, как ты описываешь, легко восстановить тело свое и еще много веков приносить великую пользу! Почему он отказался от выгод нежизни?
— Он… Я не знаю, как сказать, сир.
— Не бойся, продолжай. Нас никто не слышит.
— Он не хотел, владыка Арантир. «Есть те достойные, что сохраняют и в нежизни чувствительность души и способность к любви и состраданию, даже при холодном сердце выполняют исправно долг, но я, жалкий грешник, не уверен в себе. Как я смогу врачевать, если забуду о том, что такое телесные невзгоды? Как стану отпускать души грешных, если не буду сочувствовать им, вспоминая сам о своих прегрешениях и понимая, какой стыд и какую скорбь они испытывают? Сумею ли выполнять долг бальзамировщика, если не буду способен разделять печаль по усопшему, если не захочу избавить его близких от избыточного страдания и предъявить им того, кого они любили, в должном виде, в котором они знали его и хотят запомнить? Нет, Матиас, нежизнь не позволит мне этого, и я не должен ее принимать», — так он говорил. За ним отказалась и матушка, чтобы быстрее воссоединиться с ним, если будет на то воля Асхи…
Глаза Матиаса снова наполнились слезами.
— Печален твой рассказ, мальчик мой. Я разделяю твою скорбь. И то ужасно, что ты потерял отца, будучи совсем юным, и то, что столь великий и мудрый человек так рано покинул нас, исполняя свой долг, а бесценные знания его теперь навеки утрачены.
— Не утрачены, владыка Арантир! Не совсем… — лицо отрока моего вдруг посветлело. — Я собрал, что смог, все, что осталось после отца, сохранил, а что он не успел записать, то сам записал по памяти, ведь я часто был рядом с ним… По воле матушки я привез эту тетрадь сюда, в Нар-Эриш, и господин ректор согласился по ее просьбе посмотреть собранное. И предложил мне остаться и учиться…
Вот оно что.
— Но я подумал, владыка Арантир… — Матиас снова всхлипнул. — Верно, и правда я ни на что не гожусь, ничего у меня не выйдет. Все здесь сильные…
Страница 7 из 12
