Фандом: Ориджиналы. Главный герой — отщепенец с дурной славой, который живёт на окраине деревни, как и полагается подобным личностям. Немудрено, что с ним решают расправиться, как только подвернулся случай.
Добавить в моё избранное
50 мин, 4 сек 1525
— хозяин подошёл, положив нож, которым колол лучину. У Толи не было сил даже на то, чтобы отползти. Олег погладил его по затылку, и он, косясь, видел меховой рукав куртки, скреплённый жилами.
— Не пужайся, молчун, ничего не дею худого. Ну погледи на мя.
Олег осторожно повернул его голову к себе, и Толя зажмурился.
20
Потекло время, как талая вода. Колдун не считал его, да и незачем было. День для него начинался, когда он открывал глаза, а ночь — когда засыпал. Есть он не просил никогда, ждал, пока Олег сам даст. Не говоря ни слова, он всё понимал и «молчуна» принял как очередную свою кличку. Безучастно наблюдал он за всем, что творилось в доме, и даже ночью, когда вскрикивал и просыпался от страшных снов, быстро замыкался в себе.
Он пытался понять, кто такой Олег. Молодой варвар, крепкий, спокойный, никогда не возвращавшийся с охоты без добычи, мог оказаться лесником, отшельником, изгнанником, жрецом таинственной варварской религии. Впрочем, Толя никогда не видел, чтобы Олег как-то молился своим богам. А тому, наверное, наскучило одиночество, и он говорил за двоих. Так Толя разобрался, что Олег — подкидыш в своём племени, которого не убили из жалости. Варвары собрались идти войной и грабить чужие страны. Олега послали разведчиком. Месяц он скитался по стране, прячась от людей, и вернулся домой с вестями, что грабить нечего. Но вождь твёрдо считал, что у соседей спрятаны несметные сокровища, и изгнал Олега, чтобы он не смущал воинственных соплеменников. Теперь тот жил здесь с прошлой весны, дом срубил сам, охотился, собирал травы, коренья и грибы, носил воду из ручья, летом сделал подобие печи из речной глины. А теперь вот нашёл Толю.
После этой истории молчун не так его боялся, а однажды, когда Олег ушёл на охоту, слез с печи самостоятельно и обследовал дом. Приоткрыв маленькую дверь напротив печи, он увидел коня Олега, которого тот звал Ильменем. Из-за Ильменя высовывалась и морда Гарольда. При виде хозяина Гарольд тихо заржал, а Ильмень оглядел робкую взлохмаченную фигурку и потянулся пожевать край Толиного одеяла. Вражеских чувств к Толе он не выказывал.
Раны заживали медленно и Толя ещё морщился при каждом резком движении, но лекарства нужны были всё реже и перевязки чаще оставались сухими, а не набухшими от крови, как было вначале. Молчун и сам чувствовал, что поправляется, но не знал, как к этому относиться. Прошлая жизнь осталась далеко позади, многое из неё забылось или воспринималось как смутный сон, а в новой жизни всё было по-другому. Олега Толя уже лишь слегка побаивался, видя, что он вправду не причиняет ему зла, но в то же время догадываясь о судьбе Хильдинга. Изредка Толя вспоминал о флейте и всякий раз понимал, что она ему больше не нужна. Долгими зимними вечерами Олег мастерил ему из оставшихся шкур такие же, как у себя, штаны и куртку, лишь не было железной пряжки на кожаном ремне. Он старался побольше говорить, надеясь, что молчун тоже что-нибудь скажет.
Толя с ужасом и недоверием узнал, что своим выздоровлением обязан нечистой силе, потому что когда ему было совсем худо, он лежал без памяти и угасал, Олег сплёл бусы из медвежьих и волчьих зубов и подарил своим богам, прося об исцелении для него. Это известие привело молчуна в священный трепет перед истинным Господом, и он успокоил себя только тем, что никак не мог помешать язычнику.
21
Когда задули злющие метели, на печи молчун лежал только по ночам. На охоту его Олег ещё не брал, но давал мелкую работу по дому: наколоть лучины ножом, кинуть коням сена, сварить похлёбку из крупы и кусочков мяса. Больше Толя ни к чему не притрагивался, не заглядывал в ящик, не пытался снять меч со стены. Однажды Олег открыл ящик сам и, порывшись в нём, извлёк на свет флейту. Толя взял её, как будто не осознавая, что именно держит. Осколок прошлого вернулся к нему. Искушение было велико, да и Олег смотрел вопрошающе. Толя колебался, но руки его сами собой поднесли флейту к губам. Тут он испугался, что прошлое утянет его с собой, и чистая было нота превратилась в неумелый свист. Поняв, что больше ничего от него не добьётся, Олег забрал флейту и положил обратно в ящик. И заметил, что взгляд Толи теперь чаще останавливается на нём.
— Молчун, коли хоштешь, что прошло, не воротится боле. А коли не хоштешь, будет тя мучати. А по ме так добре взяти что ладно бы, а что худо — оставити и дале идти.
Толя задумался над его словами и долго не мог очнуться от их волшебства: «коли хоштешь, добре взяти». Что ему брать из той жизни, от которой осталась только память о горе и обиде? Толя забрался на печь в самый угол и стал мучить себя тяжёлыми мыслями: что будет, когда придёт весна? Он слышал, что варвары по весне приносят иноверцев в жертву своим богам и так радуются, что пережили зиму.
— Не пужайся, молчун, ничего не дею худого. Ну погледи на мя.
Олег осторожно повернул его голову к себе, и Толя зажмурился.
20
Потекло время, как талая вода. Колдун не считал его, да и незачем было. День для него начинался, когда он открывал глаза, а ночь — когда засыпал. Есть он не просил никогда, ждал, пока Олег сам даст. Не говоря ни слова, он всё понимал и «молчуна» принял как очередную свою кличку. Безучастно наблюдал он за всем, что творилось в доме, и даже ночью, когда вскрикивал и просыпался от страшных снов, быстро замыкался в себе.
Он пытался понять, кто такой Олег. Молодой варвар, крепкий, спокойный, никогда не возвращавшийся с охоты без добычи, мог оказаться лесником, отшельником, изгнанником, жрецом таинственной варварской религии. Впрочем, Толя никогда не видел, чтобы Олег как-то молился своим богам. А тому, наверное, наскучило одиночество, и он говорил за двоих. Так Толя разобрался, что Олег — подкидыш в своём племени, которого не убили из жалости. Варвары собрались идти войной и грабить чужие страны. Олега послали разведчиком. Месяц он скитался по стране, прячась от людей, и вернулся домой с вестями, что грабить нечего. Но вождь твёрдо считал, что у соседей спрятаны несметные сокровища, и изгнал Олега, чтобы он не смущал воинственных соплеменников. Теперь тот жил здесь с прошлой весны, дом срубил сам, охотился, собирал травы, коренья и грибы, носил воду из ручья, летом сделал подобие печи из речной глины. А теперь вот нашёл Толю.
После этой истории молчун не так его боялся, а однажды, когда Олег ушёл на охоту, слез с печи самостоятельно и обследовал дом. Приоткрыв маленькую дверь напротив печи, он увидел коня Олега, которого тот звал Ильменем. Из-за Ильменя высовывалась и морда Гарольда. При виде хозяина Гарольд тихо заржал, а Ильмень оглядел робкую взлохмаченную фигурку и потянулся пожевать край Толиного одеяла. Вражеских чувств к Толе он не выказывал.
Раны заживали медленно и Толя ещё морщился при каждом резком движении, но лекарства нужны были всё реже и перевязки чаще оставались сухими, а не набухшими от крови, как было вначале. Молчун и сам чувствовал, что поправляется, но не знал, как к этому относиться. Прошлая жизнь осталась далеко позади, многое из неё забылось или воспринималось как смутный сон, а в новой жизни всё было по-другому. Олега Толя уже лишь слегка побаивался, видя, что он вправду не причиняет ему зла, но в то же время догадываясь о судьбе Хильдинга. Изредка Толя вспоминал о флейте и всякий раз понимал, что она ему больше не нужна. Долгими зимними вечерами Олег мастерил ему из оставшихся шкур такие же, как у себя, штаны и куртку, лишь не было железной пряжки на кожаном ремне. Он старался побольше говорить, надеясь, что молчун тоже что-нибудь скажет.
Толя с ужасом и недоверием узнал, что своим выздоровлением обязан нечистой силе, потому что когда ему было совсем худо, он лежал без памяти и угасал, Олег сплёл бусы из медвежьих и волчьих зубов и подарил своим богам, прося об исцелении для него. Это известие привело молчуна в священный трепет перед истинным Господом, и он успокоил себя только тем, что никак не мог помешать язычнику.
21
Когда задули злющие метели, на печи молчун лежал только по ночам. На охоту его Олег ещё не брал, но давал мелкую работу по дому: наколоть лучины ножом, кинуть коням сена, сварить похлёбку из крупы и кусочков мяса. Больше Толя ни к чему не притрагивался, не заглядывал в ящик, не пытался снять меч со стены. Однажды Олег открыл ящик сам и, порывшись в нём, извлёк на свет флейту. Толя взял её, как будто не осознавая, что именно держит. Осколок прошлого вернулся к нему. Искушение было велико, да и Олег смотрел вопрошающе. Толя колебался, но руки его сами собой поднесли флейту к губам. Тут он испугался, что прошлое утянет его с собой, и чистая было нота превратилась в неумелый свист. Поняв, что больше ничего от него не добьётся, Олег забрал флейту и положил обратно в ящик. И заметил, что взгляд Толи теперь чаще останавливается на нём.
— Молчун, коли хоштешь, что прошло, не воротится боле. А коли не хоштешь, будет тя мучати. А по ме так добре взяти что ладно бы, а что худо — оставити и дале идти.
Толя задумался над его словами и долго не мог очнуться от их волшебства: «коли хоштешь, добре взяти». Что ему брать из той жизни, от которой осталась только память о горе и обиде? Толя забрался на печь в самый угол и стал мучить себя тяжёлыми мыслями: что будет, когда придёт весна? Он слышал, что варвары по весне приносят иноверцев в жертву своим богам и так радуются, что пережили зиму.
Страница 14 из 15
