Небольшой рассказ о цивилизованной жизни на иных планетах, а, возможно, о нашем недалеком будущем.
Добавить в моё избранное
8 мин, 0 сек 16109
Мишка вернулся домой с улыбкой: он получил пятерку по Религиозной культуре и набожности, и за Физкультуру тоже пятерку.
Его сестра Машенька собирала в маленькой комнате паззл. Рядом лежала коробка. На верхней стороне был нарисован улыбающийся карлик-президент и написан слоган: Наш президент — самый мудрый, добрый и красивый!
Папа с мамой тоже были дома. Мама готовила ужин на маленькой кухоньке, а папа в зале читал программу в бесплатной газете объявлений. Телевизор бормотал об успехах модернизации.
— Мам, пап, я две пятерки получил! — заявил Мишка с порога. — А Димка, козел, опять сказал, что мы очень шикарно живем, и поэтому мы воры!
— Дурак твой Димка, — проворчал папа. — Двухкомнатная халупа — это, что ли, шикарно? Работать надо…
— Молодец, Мишка, — ответила мама. — А Димку не слушай, ему просто завидно. Наш папа работал, добивался, а не ленился как всякие разные. Работал на себя, и стране налоги платил!
Машенька ничего не ответила брату: она, прикусив язык, собирала хорьковую морду карлика — самого мудрого, доброго и красивого президента на свете.
— И вообще, — сказал папа после ужина. — Димкин папаша-люмпен мало того что не работает, он, уверен, и на выборы не ходит! А если и ходит, голосует, поди, за коммунистов…
Добрая милая мама кивала, глядя на папу с любовью. Ведь им оставалось всего два года выплачивать ипотеку. Всего каких-то два года отдавать всего каких-то две трети зарплаты. Сущая ерунда по сравнению с прошедшими восемнадцатью годами. Как долго пришлось ждать, чтобы завести детей! Но ведь какое это счастье!
— И конечно же этот трус и люмпен, голосующий за коммунистов, никогда бы не рискнул взять ипотеку! — все больше распалялся папа. — Нелюдь, пролетарий и рабочий!
Мама прикрыла рот рукой и покачала головой, неодобрительно глядя на папу — обычно он не позволял себе при детях таких грязных ругательств.
Зазвенел дверной звонок. Долго, требовательно, нахально. Холодная осенняя тьма тревожно скреблась в окна.
Семья примолкла. Звонок продолжал звенеть.
— Посмотрю, — сказал папа.
Он подошел к двери, заглянул в глазок. Его ноги онемели, а мочевой пузырь едва не опорожнился. Звонок залился непрерывной трелью.
Папа дрожащими пальцами нащупал замок, словно рубильник своего электрического стула.
— Кто там, кто это? — забеспокоилась мама.
У папы не было голоса, чтобы ответить.
— Добрый таки вечер, уважаемый гражданин, — поприветствовали из открытой двери.
За ней стояли четверо:
1) Улыбающийся инспектор, лысый и в пенсне, в глухом кожаном плаще, с дипломатом. Его глаза были дружелюбны, словно у маньяка-расчленителя;
2) Бородатый офицер в камуфляже и повязке, словно живое напоминание о фанатиках и сепаратистах. У него был автомат, дубинка, наручники, шокер;
3) Бритая обезьяна двухметрового роста в черном халате и перчатках;
3б) Бритая обезьяна двухметрового роста в черном халате и перчатках (2);
4) Большой и черный страшный ящик с разъемами, клапанами, индикаторами, и приборами вроде барометров.
— Вы позволите зайти, дорогой мой налогоплательщик? — улыбался инспектор.
Бородатый офицер тоже улыбался, блестя золотым зубом. Бритые обезьяны бесстрастно молчали, ящик — тоже.
— Д-да, п-прошу вас, — ответил папа. — Ч-что… что случилось? Что такое?
Дети стояли в коридоре, мама стояла за ними, приобняв за плечи. Бородатый офицер масляно и нехорошо улыбнулся, разглядывая светловолосую голубоглазую Машеньку.
— У вас проблема, мой дорогой, — заявил инспектор, улыбаясь во всю свою палаческую физиономию.
Он поправил пенсне.
— У вас задолженность перед ипотечным банком, вот смотрите.
Он, растягивая губы в ухмылке, протянул бумаги.
— Н-но, но… это не может быть, не может быть! — воскликнул папа. — Я все годы регулярно платил, и сейчас…
— Я вас умоляю, не надо сцен! — сказал инспектор, картинно выставив ладони вперед. — С прошлого месяца банк поднял ставку с шестидесяти до семидесяти пяти процентов! Теперь вы таки понимаете? Понимаете, нет?
За спиной вскрикнула мама, словно ожегшись.
Папа затрясся, в глазах стало темно, он едва удержался на ногах. Это был конец.
— Но я… не знал… — тихо выдохнул он.
Показное добродушие вмиг покинуло инспектора. Он заорал, надсаживаясь, пенсне перекосилось, глаза его страшно выпучились:
— Да ты охерел, быдло поганое! Не знал он, блядь! Тебе, сука тупорылая, персонального, ебать, курьера надо? Не знал он, сволочина. Что, гниль, думал всю жизнь на шее у государства просидеть? Ты хотел всю жизнь свою говенную на халяву, блядь, прожить?! Ты, мразь никчемная, лучше заткнись, не доводи меня до беспредела.
Он замолчал, приходя в себя.
Его сестра Машенька собирала в маленькой комнате паззл. Рядом лежала коробка. На верхней стороне был нарисован улыбающийся карлик-президент и написан слоган: Наш президент — самый мудрый, добрый и красивый!
Папа с мамой тоже были дома. Мама готовила ужин на маленькой кухоньке, а папа в зале читал программу в бесплатной газете объявлений. Телевизор бормотал об успехах модернизации.
— Мам, пап, я две пятерки получил! — заявил Мишка с порога. — А Димка, козел, опять сказал, что мы очень шикарно живем, и поэтому мы воры!
— Дурак твой Димка, — проворчал папа. — Двухкомнатная халупа — это, что ли, шикарно? Работать надо…
— Молодец, Мишка, — ответила мама. — А Димку не слушай, ему просто завидно. Наш папа работал, добивался, а не ленился как всякие разные. Работал на себя, и стране налоги платил!
Машенька ничего не ответила брату: она, прикусив язык, собирала хорьковую морду карлика — самого мудрого, доброго и красивого президента на свете.
— И вообще, — сказал папа после ужина. — Димкин папаша-люмпен мало того что не работает, он, уверен, и на выборы не ходит! А если и ходит, голосует, поди, за коммунистов…
Добрая милая мама кивала, глядя на папу с любовью. Ведь им оставалось всего два года выплачивать ипотеку. Всего каких-то два года отдавать всего каких-то две трети зарплаты. Сущая ерунда по сравнению с прошедшими восемнадцатью годами. Как долго пришлось ждать, чтобы завести детей! Но ведь какое это счастье!
— И конечно же этот трус и люмпен, голосующий за коммунистов, никогда бы не рискнул взять ипотеку! — все больше распалялся папа. — Нелюдь, пролетарий и рабочий!
Мама прикрыла рот рукой и покачала головой, неодобрительно глядя на папу — обычно он не позволял себе при детях таких грязных ругательств.
Зазвенел дверной звонок. Долго, требовательно, нахально. Холодная осенняя тьма тревожно скреблась в окна.
Семья примолкла. Звонок продолжал звенеть.
— Посмотрю, — сказал папа.
Он подошел к двери, заглянул в глазок. Его ноги онемели, а мочевой пузырь едва не опорожнился. Звонок залился непрерывной трелью.
Папа дрожащими пальцами нащупал замок, словно рубильник своего электрического стула.
— Кто там, кто это? — забеспокоилась мама.
У папы не было голоса, чтобы ответить.
— Добрый таки вечер, уважаемый гражданин, — поприветствовали из открытой двери.
За ней стояли четверо:
1) Улыбающийся инспектор, лысый и в пенсне, в глухом кожаном плаще, с дипломатом. Его глаза были дружелюбны, словно у маньяка-расчленителя;
2) Бородатый офицер в камуфляже и повязке, словно живое напоминание о фанатиках и сепаратистах. У него был автомат, дубинка, наручники, шокер;
3) Бритая обезьяна двухметрового роста в черном халате и перчатках;
3б) Бритая обезьяна двухметрового роста в черном халате и перчатках (2);
4) Большой и черный страшный ящик с разъемами, клапанами, индикаторами, и приборами вроде барометров.
— Вы позволите зайти, дорогой мой налогоплательщик? — улыбался инспектор.
Бородатый офицер тоже улыбался, блестя золотым зубом. Бритые обезьяны бесстрастно молчали, ящик — тоже.
— Д-да, п-прошу вас, — ответил папа. — Ч-что… что случилось? Что такое?
Дети стояли в коридоре, мама стояла за ними, приобняв за плечи. Бородатый офицер масляно и нехорошо улыбнулся, разглядывая светловолосую голубоглазую Машеньку.
— У вас проблема, мой дорогой, — заявил инспектор, улыбаясь во всю свою палаческую физиономию.
Он поправил пенсне.
— У вас задолженность перед ипотечным банком, вот смотрите.
Он, растягивая губы в ухмылке, протянул бумаги.
— Н-но, но… это не может быть, не может быть! — воскликнул папа. — Я все годы регулярно платил, и сейчас…
— Я вас умоляю, не надо сцен! — сказал инспектор, картинно выставив ладони вперед. — С прошлого месяца банк поднял ставку с шестидесяти до семидесяти пяти процентов! Теперь вы таки понимаете? Понимаете, нет?
За спиной вскрикнула мама, словно ожегшись.
Папа затрясся, в глазах стало темно, он едва удержался на ногах. Это был конец.
— Но я… не знал… — тихо выдохнул он.
Показное добродушие вмиг покинуло инспектора. Он заорал, надсаживаясь, пенсне перекосилось, глаза его страшно выпучились:
— Да ты охерел, быдло поганое! Не знал он, блядь! Тебе, сука тупорылая, персонального, ебать, курьера надо? Не знал он, сволочина. Что, гниль, думал всю жизнь на шее у государства просидеть? Ты хотел всю жизнь свою говенную на халяву, блядь, прожить?! Ты, мразь никчемная, лучше заткнись, не доводи меня до беспредела.
Он замолчал, приходя в себя.
Страница 1 из 3
