Первый глоток воздуха дался тяжело. Холодный воздух пробрался внутрь до самой души. Этот вдох можно сравнить с первым вдохом младенца — боль, восторг, удивление…
Добавить в моё избранное
11 мин, 27 сек 7362
На самом деле — хорошо, что это произошло — это маленькое неудобство напомнило мне, что нужно скрываться от фотографов так же тщательно, как и от зеркал.
Внутри клуба музыка была слишком громкой, чтобы я ее выдерживал. Где-то на углу бара в зале я заметил полную пачку сигарет, которую я аккуратно забрал с собой. В обществе, где курение приемлемо, лучший способ отбить запах мусора и тухлятины вперемешку с сырой землей — это сигареты. А огонь добыть относительно легко — Хеллоуин — повсюду стоят свечи, факелы и другие курильщики.
Первая затяжка стала откровением и причиной жуткого кашля. Могу себе представить, как смешно я выглядел для остальных. Юнец, только вырвавшийся из-под родительской опеки, и начавший жадно погружаться в разнообразные пороки.
А народ все прибывал — разнообразные маньяки, мертвецы и просто люди, одетые в стиле Викторианской Англии, притом в весьма специфичных, мрачных костюмах. Интересно, как громко они бы кричали, увидь они настоящего мертвеца?
Закончив с первым стаканом, я пошел к бару заказать второй, когда на глаза мне попалась она. Ничем особенно не примечательная девушка с кудрявыми волосами в полосатых гетрах и густо подведенными глазами одиноко сидела у бара и медленно опустошала бутылку пива. В этой чертовой маске было очень сложно видеть, к тому же из-за всех этих софитов и внезапно наступающей тьмы, мои глаза с трудом различали черты, поэтому мне приходилось по-птичьи вертеть головой, чтобы как следует рассмотреть ее. Разумеется, это не могло остаться незамеченным. Она первая обратилась ко мне. Грациозно спустившись с слишком высокого для нее барного стула, она подошла ко мне и произнесла своим чудесным голосом что-то, похожее на вопрос, но я в силу непривычки, громкой музыки и окружающего шума не смог разобрать сказанное.
Тяжело воспринимать хоть какие-то звуки, если целый год ты не слышал ничего, кроме тишины. А до этого еще год. А до этого еще долгие-долгие годы давящей… даже не тишины. Невозможности слышать. Смерть — это вовсе не ад, черти и котлы. Не рай, арфы и ангелы. Это темный ящик без стенок, в который ты заперт, и этот ящик не дает тебе говорить, шевелиться, думать, ощущать, слышать. Ни одна мысль не придет в твою голову. Ни единая вспышка, не развеет тьму, которой ты тоже не слышишь. Ты глух, слеп, бесчувственен, нем и бездумен. Ты — сломанная игрушка, которую убрали в коробку. Все что тебе остается — это чувство одиночества, сожаления и отчаяния. Вечная обреченность, которая прерывается раз в год лишь на одну ночь, и даже спасительное безумие не является выходом, ведь мертвец не может сойти с ума.
Легко погрузиться в собственные мысли даже посреди шумной вечеринки, когда ты давно разучился их контролировать. И тут сквозь воспоминание о том, что невозможно помнить, прорывается ее голос :
— У тебя очень крутой костюм! Ты кто? Типа зомби?
— Мертвый. Просто мертвый. — еле взяв под контроль дыхание, ответил я. Осознав, что она имеет ввиду, я окинул взглядом костюм. — Реднек. Аллюзия на «Пятницу Тринадцатое». Ну, этот новый фильм.
Не подумайте, я вовсе не социопат, и я общался раньше с девушками. Мне было всего двадцать четыре к моменту моей смерти, а потом много времени я провел там, откуда нет возврата, но я примерно представлял, что и в каких ситуациях нужно говорить девушке. Но за столько лет заточения в нигде, забываешь, как выглядишь, забываешь свое имя, забываешь, каково это вообще — выглядеть человеком.
Это очень изощренная пытка — не дать душе превратиться в пустышку, не дать мертвецу забыть, что он был живым, и раз в год давать ему шанс видеть, слышать и чувствовать. И когда это повторяется из года в год, раз за разом, ты видишь, как люди снимают свои маски, смывают искуственную кровь и отправляются домой, в то время, как ты прячешься в тени зданий, деревьев и машин от лучей рассвета, стараясь выкроить себе еще несколько драгоценных секунд жизни.
— Алекс -, представилась она и протянула руку. В ответ я протянул свою и сжал свою холодную кисть на ее маленькой, теплой ладошке. Я почувствовал, как она вздрогнула. Нет, детка, это не уличная температура, не низкое давление. Это настоящий могильный холод. Тот самый, что чувствуешь незаметно для себя, но он надолго остается в сердце.
— Рудольф, — после секундной задержки произнес я. Конечно, я поступил глупо, просто прочитав имя бармена с бейджа на его груди. Нужно было придумать что-то свое. Впрочем, мертвецы тем и отличаются от живых, что ничего нового и своего они в этот мир принести больше не могут.
Мы разговорились. Она рассказывала о своей жизни, о своей учебе, о работе, пару курьезных ситуаций, я, пожалуй, слегка искуственно, посмеялся в ответ. Большую часть слов и выражений я не понимал — слишком много времени прошло со дня моей смерти. Сам я ее пристально разглядывал сквозь материю мешка, и я был уверен — хоть она и не видит моих глаз — взгляд она чувствует.
Внутри клуба музыка была слишком громкой, чтобы я ее выдерживал. Где-то на углу бара в зале я заметил полную пачку сигарет, которую я аккуратно забрал с собой. В обществе, где курение приемлемо, лучший способ отбить запах мусора и тухлятины вперемешку с сырой землей — это сигареты. А огонь добыть относительно легко — Хеллоуин — повсюду стоят свечи, факелы и другие курильщики.
Первая затяжка стала откровением и причиной жуткого кашля. Могу себе представить, как смешно я выглядел для остальных. Юнец, только вырвавшийся из-под родительской опеки, и начавший жадно погружаться в разнообразные пороки.
А народ все прибывал — разнообразные маньяки, мертвецы и просто люди, одетые в стиле Викторианской Англии, притом в весьма специфичных, мрачных костюмах. Интересно, как громко они бы кричали, увидь они настоящего мертвеца?
Закончив с первым стаканом, я пошел к бару заказать второй, когда на глаза мне попалась она. Ничем особенно не примечательная девушка с кудрявыми волосами в полосатых гетрах и густо подведенными глазами одиноко сидела у бара и медленно опустошала бутылку пива. В этой чертовой маске было очень сложно видеть, к тому же из-за всех этих софитов и внезапно наступающей тьмы, мои глаза с трудом различали черты, поэтому мне приходилось по-птичьи вертеть головой, чтобы как следует рассмотреть ее. Разумеется, это не могло остаться незамеченным. Она первая обратилась ко мне. Грациозно спустившись с слишком высокого для нее барного стула, она подошла ко мне и произнесла своим чудесным голосом что-то, похожее на вопрос, но я в силу непривычки, громкой музыки и окружающего шума не смог разобрать сказанное.
Тяжело воспринимать хоть какие-то звуки, если целый год ты не слышал ничего, кроме тишины. А до этого еще год. А до этого еще долгие-долгие годы давящей… даже не тишины. Невозможности слышать. Смерть — это вовсе не ад, черти и котлы. Не рай, арфы и ангелы. Это темный ящик без стенок, в который ты заперт, и этот ящик не дает тебе говорить, шевелиться, думать, ощущать, слышать. Ни одна мысль не придет в твою голову. Ни единая вспышка, не развеет тьму, которой ты тоже не слышишь. Ты глух, слеп, бесчувственен, нем и бездумен. Ты — сломанная игрушка, которую убрали в коробку. Все что тебе остается — это чувство одиночества, сожаления и отчаяния. Вечная обреченность, которая прерывается раз в год лишь на одну ночь, и даже спасительное безумие не является выходом, ведь мертвец не может сойти с ума.
Легко погрузиться в собственные мысли даже посреди шумной вечеринки, когда ты давно разучился их контролировать. И тут сквозь воспоминание о том, что невозможно помнить, прорывается ее голос :
— У тебя очень крутой костюм! Ты кто? Типа зомби?
— Мертвый. Просто мертвый. — еле взяв под контроль дыхание, ответил я. Осознав, что она имеет ввиду, я окинул взглядом костюм. — Реднек. Аллюзия на «Пятницу Тринадцатое». Ну, этот новый фильм.
Не подумайте, я вовсе не социопат, и я общался раньше с девушками. Мне было всего двадцать четыре к моменту моей смерти, а потом много времени я провел там, откуда нет возврата, но я примерно представлял, что и в каких ситуациях нужно говорить девушке. Но за столько лет заточения в нигде, забываешь, как выглядишь, забываешь свое имя, забываешь, каково это вообще — выглядеть человеком.
Это очень изощренная пытка — не дать душе превратиться в пустышку, не дать мертвецу забыть, что он был живым, и раз в год давать ему шанс видеть, слышать и чувствовать. И когда это повторяется из года в год, раз за разом, ты видишь, как люди снимают свои маски, смывают искуственную кровь и отправляются домой, в то время, как ты прячешься в тени зданий, деревьев и машин от лучей рассвета, стараясь выкроить себе еще несколько драгоценных секунд жизни.
— Алекс -, представилась она и протянула руку. В ответ я протянул свою и сжал свою холодную кисть на ее маленькой, теплой ладошке. Я почувствовал, как она вздрогнула. Нет, детка, это не уличная температура, не низкое давление. Это настоящий могильный холод. Тот самый, что чувствуешь незаметно для себя, но он надолго остается в сердце.
— Рудольф, — после секундной задержки произнес я. Конечно, я поступил глупо, просто прочитав имя бармена с бейджа на его груди. Нужно было придумать что-то свое. Впрочем, мертвецы тем и отличаются от живых, что ничего нового и своего они в этот мир принести больше не могут.
Мы разговорились. Она рассказывала о своей жизни, о своей учебе, о работе, пару курьезных ситуаций, я, пожалуй, слегка искуственно, посмеялся в ответ. Большую часть слов и выражений я не понимал — слишком много времени прошло со дня моей смерти. Сам я ее пристально разглядывал сквозь материю мешка, и я был уверен — хоть она и не видит моих глаз — взгляд она чувствует.
Страница 2 из 3
