«Наш Глинка — уж не Глинка, а вампирка» — неизвестный оппонент М. Виельгорского. Мне исполнилось 53, когда я умер. Сейчас мне 112 и я живу в Бразилии. В начале моей жизни меня звали Михаил Глинка. Я был великим композитором.
Добавить в моё избранное
11 мин, 29 сек 19292
Особенно неприятен был голос, резкие теноровые нотки которого сочились властностью человека, не достойного того, чтобы управлять другими, но тщеславно рвавшегося к контролю. Эти резкие, секуще-крякающие нотки я запомнил и, редактируя «Жизнь за царя», добавил их в издевательскую партию польского командира-властолюбца.
Они были убийцами. Считали ниже своего достоинства довольствоваться несколькими глотками с человека. Охотились каждую ночь, в основном — на возвращавшихся от своих любовниц молодых гуляк или припозднившихся посетителей таверн. На женщин нападали редко, объясняя это тем, что те понадобятся для производства дальнейшей пищи.
Я последовал за ними из любопытства: слишком редко сталкивался я с себе подобными, и сейчас не мог расстаться с ними, сколь неприятны они мне ни были.
Расползается светящейся хризантемой текучие оранжевые лучи оживлённого центра, тянутся к его краям, постепенно теряя очертания во тьме, искривленные улицы-псевдоподии. Запах, гипнотический аромат, петляет между хризантемными лепестками, извилистый и непредсказуемый, как полёт насекомого, и нежно влекущий, как нектар для него. Шорох чёрного дюшесового платья, проскользнувшего рядом с нами. Я увидел, как блеснули глаза Фридриха: словно зеркало в тёмной комнате на мгновение повернули к окну. Выражение на лице Якоба почти не изменилось, но сама кожа словно стала вдруг опалесцировать, излучая бледный, подводный свет.
Мы отодвинули хрустнувшие гладкими плетеными веточками кресла, их уютные углубления с выстилкой из красно-белых полосатых подушек остались за нашими спинами, как покинутые гнёзда, когда мы в едином порыве развернулись вслед чёрному платью. Каблучки простучали вдали улицы, скрылись за блестящими столами очередного кафе. Мы переглянулись. Итак, началось. Арагонская охота.
Этой женщине было около тридцати пяти. Итальянка с мягкой, быстро стареющей вялой кожей южных наций, и прикрывавшими шею двумя линиями сухих чёрных волос. Небольшие каблуки с деревянной набивкой, тяжёлое платье с дорогой оторочкой, достаточно роскошное, чтобы свидетельствовать о достатке, но и достаточно открытое, чтобы носящая его привлекала внимание мужчин. Кто она? Вдовица, прогуливающаяся по городу в неявных, но понятных заинтересованным поисках? Уставшая от сидения дома замужняя женщина, вышедшая в бурлящий вечер за глотком хмеля молодости? Навряд ли: в переплетении её ароматов не чувствовалось мужского.
В любом случае, сегодняшняя прогулка не принесёт ей здоровья.
Тяжёлая, гнетущая музыка. Возникает ли у неё, как у всех жертв, неуловимое, но тревожное ощущение неправильности? Что тени в арках дворов на мгновение словно отпрянули, а потом вынырнули вновь — враждебные и голодные? Тьма, тянущая к ней жадные щупальца. Глухой барабанный бой грядущего жертвоприношения.
Мы были шорохом старинных камней, вздохом закрываемых ставень, движением теней среди листвы платанов. Мы — шелест смычка без канифоли по онемевшим струнам: белые безгласые нити, ни к чему не способные без застрявших между ними крупинок древней смолы. Медленно-медленно, крадутся, ползут по стенам, свешивая набок капающие слюной языки, замирают на мгновение, ожидая, пока она уйдет ещё дальше в чрево спящего города, туда, где уже никто не сможет помешать, где раздавшийся на улице краткий вскрик заставит спящих лишь съежиться в недовольный комочек в кровати, упершись спиной в холодную побелённую стену. Нисходящее движение по дорийскому ладу: уныние, скробный плач, ступень за ступенью спуск в обитель страданий, заволакивающую сознание тьму; последние тонкие струйки воздуха продираются в горло. На вводном тоне мы замираем, пригибаемся и готовимся к прыжку; на наших ногах проступают жилы, пульсирующие холодной кровью в ожидании, пока не вольется в них поток человеческой и не запустит каскады мощнейших химичесих реакций. И мы будем жить дальше.
Тихо, тихо, не кричи, жизнь утекает из тебя, а вместе с ней — и твой голос. Отрывистое чавканье голодных монстров. Я предпочитаю не думать, что я — один из них. На мгновенье оторвавшись от пульсирующей вены на сгибе локтя, я вижу затылок Фридриха, ритмичными сладострастными нажимами сосущего кровь из ярёмной вены, — шея всегда достается лидерам. Рядом, прильнув к уже бледному запястью женщины (тонкий золотой браслет спущен и ниткой лежит на ладони), грызёт его Якоб. Усики у него заляпаны кровью. И, наконец, я — алчущий поклонник алой струи, пульсацией бьющей из живота.
Блаженство. Что кровь творит с нашим сознанием? С каждым новым глотком тёплое кровяное безвкусие ощущается всё более лёгким, пенистым, словно разум накладывает на поступающую в рот жидкость впечатления о других напитках — лучших из когда-либо пробованных. В голове начинает складываться музыка. Но не та, чёткие фразы которой обретают потом осмысленную запись на нотном стане и методично разбираются оркестрантами и уставшими исполнителями вокальных партий. Иная музыка.
Они были убийцами. Считали ниже своего достоинства довольствоваться несколькими глотками с человека. Охотились каждую ночь, в основном — на возвращавшихся от своих любовниц молодых гуляк или припозднившихся посетителей таверн. На женщин нападали редко, объясняя это тем, что те понадобятся для производства дальнейшей пищи.
Я последовал за ними из любопытства: слишком редко сталкивался я с себе подобными, и сейчас не мог расстаться с ними, сколь неприятны они мне ни были.
Расползается светящейся хризантемой текучие оранжевые лучи оживлённого центра, тянутся к его краям, постепенно теряя очертания во тьме, искривленные улицы-псевдоподии. Запах, гипнотический аромат, петляет между хризантемными лепестками, извилистый и непредсказуемый, как полёт насекомого, и нежно влекущий, как нектар для него. Шорох чёрного дюшесового платья, проскользнувшего рядом с нами. Я увидел, как блеснули глаза Фридриха: словно зеркало в тёмной комнате на мгновение повернули к окну. Выражение на лице Якоба почти не изменилось, но сама кожа словно стала вдруг опалесцировать, излучая бледный, подводный свет.
Мы отодвинули хрустнувшие гладкими плетеными веточками кресла, их уютные углубления с выстилкой из красно-белых полосатых подушек остались за нашими спинами, как покинутые гнёзда, когда мы в едином порыве развернулись вслед чёрному платью. Каблучки простучали вдали улицы, скрылись за блестящими столами очередного кафе. Мы переглянулись. Итак, началось. Арагонская охота.
Этой женщине было около тридцати пяти. Итальянка с мягкой, быстро стареющей вялой кожей южных наций, и прикрывавшими шею двумя линиями сухих чёрных волос. Небольшие каблуки с деревянной набивкой, тяжёлое платье с дорогой оторочкой, достаточно роскошное, чтобы свидетельствовать о достатке, но и достаточно открытое, чтобы носящая его привлекала внимание мужчин. Кто она? Вдовица, прогуливающаяся по городу в неявных, но понятных заинтересованным поисках? Уставшая от сидения дома замужняя женщина, вышедшая в бурлящий вечер за глотком хмеля молодости? Навряд ли: в переплетении её ароматов не чувствовалось мужского.
В любом случае, сегодняшняя прогулка не принесёт ей здоровья.
Тяжёлая, гнетущая музыка. Возникает ли у неё, как у всех жертв, неуловимое, но тревожное ощущение неправильности? Что тени в арках дворов на мгновение словно отпрянули, а потом вынырнули вновь — враждебные и голодные? Тьма, тянущая к ней жадные щупальца. Глухой барабанный бой грядущего жертвоприношения.
Мы были шорохом старинных камней, вздохом закрываемых ставень, движением теней среди листвы платанов. Мы — шелест смычка без канифоли по онемевшим струнам: белые безгласые нити, ни к чему не способные без застрявших между ними крупинок древней смолы. Медленно-медленно, крадутся, ползут по стенам, свешивая набок капающие слюной языки, замирают на мгновение, ожидая, пока она уйдет ещё дальше в чрево спящего города, туда, где уже никто не сможет помешать, где раздавшийся на улице краткий вскрик заставит спящих лишь съежиться в недовольный комочек в кровати, упершись спиной в холодную побелённую стену. Нисходящее движение по дорийскому ладу: уныние, скробный плач, ступень за ступенью спуск в обитель страданий, заволакивающую сознание тьму; последние тонкие струйки воздуха продираются в горло. На вводном тоне мы замираем, пригибаемся и готовимся к прыжку; на наших ногах проступают жилы, пульсирующие холодной кровью в ожидании, пока не вольется в них поток человеческой и не запустит каскады мощнейших химичесих реакций. И мы будем жить дальше.
Тихо, тихо, не кричи, жизнь утекает из тебя, а вместе с ней — и твой голос. Отрывистое чавканье голодных монстров. Я предпочитаю не думать, что я — один из них. На мгновенье оторвавшись от пульсирующей вены на сгибе локтя, я вижу затылок Фридриха, ритмичными сладострастными нажимами сосущего кровь из ярёмной вены, — шея всегда достается лидерам. Рядом, прильнув к уже бледному запястью женщины (тонкий золотой браслет спущен и ниткой лежит на ладони), грызёт его Якоб. Усики у него заляпаны кровью. И, наконец, я — алчущий поклонник алой струи, пульсацией бьющей из живота.
Блаженство. Что кровь творит с нашим сознанием? С каждым новым глотком тёплое кровяное безвкусие ощущается всё более лёгким, пенистым, словно разум накладывает на поступающую в рот жидкость впечатления о других напитках — лучших из когда-либо пробованных. В голове начинает складываться музыка. Но не та, чёткие фразы которой обретают потом осмысленную запись на нотном стане и методично разбираются оркестрантами и уставшими исполнителями вокальных партий. Иная музыка.
Страница 3 из 4
