Фандом: Ориджиналы. Тебя обидели, малыш? Пойми же, что он тебе не по зубам. Он каждый год обучает и выпускает хренову тучу студентов. Ты что, возомнил себя особенным?
Добавить в моё избранное
29 мин, 10 сек 10922
Курить первую в жизни сигарету назло себе и всему миру — идея хреновая.
Кашель лез наружу через каждую затяжку, в глотке чесалось-царапалось так, что хотелось засунуть пальцы поглубже в рот — ох, тут воспаленное сознание Тоби подкидывало очень мерзкие шуточки — и от души подрать там ногтями.
— Перестань, на тебе лица нет, — посоветовал Оливер, вдоволь насмотревшись попыток Тоби выкурить хотя бы одну. Пихнул его локтем под ребра, когда из корпуса стали вываливать уставшие студенты под оглушительную трель звонка. — Перестань, все увидят…
Все увидят, как Тоби Баррет киснет под осенним дождем.
Буквально, промокая до подкладки пальто, хлюпая подошвами ботинок в жиже разбухших листьев и теребя влажный фильтр сигареты онемевшими от холода губами.
Все же увидят, как Тоби хуево скрывает свою растерянность, выискивает среди голов знакомую светлую макушку, а среди сгорбленных спин — ровную, как на военных учениях.
— Мне надо, — процедил Тоби сквозь зубы. К горлу подступил новый позыв сухого, противного кашля. — Для рассказа.
— Не заливай, у тебя никто в рассказах не курит, — фыркнул Оливер. — Ты пишешь сказки.
Да, Тоби здорово поднасрал однажды тот факт, что на курсах писательского мастерства обязывали делиться наработками. Читать вслух, предоставлять черновики и отрывки на растерзание однокашникам. Его творчество знали досконально, до последней запятой, все семеро, в том числе и Оливер.
У Тоби ничего не оставалось, он все выливал без остатка, становясь за трибуну и открывая рот.
У Тоби не оставалось ничего нормального.
Сказки, оборотни и принцессы, доблестные рыцари, приключения и хорошие концы — все это выходило из него с таким трудом, что Тоби сам себе бы поставил охуенно высокий балл за вранье и правдоподобие, с которым он выдавал внимающим однокурсникам детскую прозу за любимое дело.
Эмброуз Кук единственный, кто его насквозь видел.
Прочитал на манер раскрытой бульварной книжонки — быстро, не напрягаясь особо — и мгновенно повесил ярлык неодобрения, как только Тоби перешагнул порог его класса.
«Детская проза? — приподнял брови Кук на собеседовании, прочитав резюме Тоби. — Вы уверены, что вам нужен мой специальный курс? Я вам уже три года как преподаю, мистер Баррет, и, признаться, не замечал в вас нужной жилки, — он поднял глаза, темные, как ебаная мартовская ночь в глуши Миссури, глаза. И у Тоби что-то неприятно екнуло в груди. Как будто одним этим взглядом профессор Кук его раздел, опозорил и высмеял, не проронив при этом ни слова. Как будто готов был рассечь мешок с тайнами Тоби и достать наружу его бесцеремонное признание:» Я люблю писать прямо и без обиняков, вываливать комья правды на бумагу. И если бы вы мне сказали сочинить миниатюру на ходу, она, пусть иносказательно, но была бы о том, как я три гребаных года мучаюсь, находясь в одном с вами помещении, профессор Кук, но продолжаю свою пытку и ищу любой возможности для нее«. — Я требую от студентов старания, требую пробивать потолок любой ценой. Детская проза… спекулирует на морали, плавающей на поверхности, на гипертрофированных легких образах. В нее ударяются либо гении, либо лентяи, либо те, кто запутался в собственных стремлениях… — уголок его губ дернулся в слабой, чуть раздосадованной усмешке. — Кто вы, мистер Баррет?»
«Я писатель, — ответил Тоби на автомате, потому что это единственное, что он мог про себя сказать. За всю осознанную жизнь, наверное. С тех самых пор, как состряпал первый безалаберный стишок на конкурс талантов в начальной школе Сейнт Брукса, Тоби всем говорил одно и то же. И даже после того, как центром его настоящих, недетских сюжетов, центром всех метафор и скрытых образов и центром всего стал долбанный Эмброуз Кук. — Это моя жизнь».
«Значит, запутавшийся, — хмыкнул профессор Кук, поставив отметку в его резюме. — Попробуем слепить из вас что-нибудь дельное».
Все в один голос твердили, как Тоби повезло попасть в этот класс.
Из трехсот студентов потока только пять-восемь избранных добивались от Кука заветного «жду вас на следующей неделе, при себе иметь блокнот и письменные принадлежности».
Тоби выиграл лотерейный билет, понимая прекрасно, что за ложь придется отплатить двойным усердием.
Он слушал по несколько раз записи лекций, вел цитатник, штудировал книги, отказывался от предложений Оливера сгонять в паб на выходных, добивая рыцарей, принцесс и ведьм до совершенства. Писал кропотливо и вдумчиво, выверено вплетал в текст каждое слово, каждую аллюзию обрабатывал и прятал так, чтобы она оставалась сложной и интересной загадкой, даже находясь на поверхности.
«Вы плохо стараетесь, — Кук неустанно разносил его рассказы, называя их пренебрежительно» чтивом«, пенял на отсутствие искры, все аллюзии и метафоры именовал не иначе, чем плоскими и серыми. — Даже не плохо, а хреново, мистер Баррет.
Кашель лез наружу через каждую затяжку, в глотке чесалось-царапалось так, что хотелось засунуть пальцы поглубже в рот — ох, тут воспаленное сознание Тоби подкидывало очень мерзкие шуточки — и от души подрать там ногтями.
— Перестань, на тебе лица нет, — посоветовал Оливер, вдоволь насмотревшись попыток Тоби выкурить хотя бы одну. Пихнул его локтем под ребра, когда из корпуса стали вываливать уставшие студенты под оглушительную трель звонка. — Перестань, все увидят…
Все увидят, как Тоби Баррет киснет под осенним дождем.
Буквально, промокая до подкладки пальто, хлюпая подошвами ботинок в жиже разбухших листьев и теребя влажный фильтр сигареты онемевшими от холода губами.
Все же увидят, как Тоби хуево скрывает свою растерянность, выискивает среди голов знакомую светлую макушку, а среди сгорбленных спин — ровную, как на военных учениях.
— Мне надо, — процедил Тоби сквозь зубы. К горлу подступил новый позыв сухого, противного кашля. — Для рассказа.
— Не заливай, у тебя никто в рассказах не курит, — фыркнул Оливер. — Ты пишешь сказки.
Да, Тоби здорово поднасрал однажды тот факт, что на курсах писательского мастерства обязывали делиться наработками. Читать вслух, предоставлять черновики и отрывки на растерзание однокашникам. Его творчество знали досконально, до последней запятой, все семеро, в том числе и Оливер.
У Тоби ничего не оставалось, он все выливал без остатка, становясь за трибуну и открывая рот.
У Тоби не оставалось ничего нормального.
Сказки, оборотни и принцессы, доблестные рыцари, приключения и хорошие концы — все это выходило из него с таким трудом, что Тоби сам себе бы поставил охуенно высокий балл за вранье и правдоподобие, с которым он выдавал внимающим однокурсникам детскую прозу за любимое дело.
Эмброуз Кук единственный, кто его насквозь видел.
Прочитал на манер раскрытой бульварной книжонки — быстро, не напрягаясь особо — и мгновенно повесил ярлык неодобрения, как только Тоби перешагнул порог его класса.
«Детская проза? — приподнял брови Кук на собеседовании, прочитав резюме Тоби. — Вы уверены, что вам нужен мой специальный курс? Я вам уже три года как преподаю, мистер Баррет, и, признаться, не замечал в вас нужной жилки, — он поднял глаза, темные, как ебаная мартовская ночь в глуши Миссури, глаза. И у Тоби что-то неприятно екнуло в груди. Как будто одним этим взглядом профессор Кук его раздел, опозорил и высмеял, не проронив при этом ни слова. Как будто готов был рассечь мешок с тайнами Тоби и достать наружу его бесцеремонное признание:» Я люблю писать прямо и без обиняков, вываливать комья правды на бумагу. И если бы вы мне сказали сочинить миниатюру на ходу, она, пусть иносказательно, но была бы о том, как я три гребаных года мучаюсь, находясь в одном с вами помещении, профессор Кук, но продолжаю свою пытку и ищу любой возможности для нее«. — Я требую от студентов старания, требую пробивать потолок любой ценой. Детская проза… спекулирует на морали, плавающей на поверхности, на гипертрофированных легких образах. В нее ударяются либо гении, либо лентяи, либо те, кто запутался в собственных стремлениях… — уголок его губ дернулся в слабой, чуть раздосадованной усмешке. — Кто вы, мистер Баррет?»
«Я писатель, — ответил Тоби на автомате, потому что это единственное, что он мог про себя сказать. За всю осознанную жизнь, наверное. С тех самых пор, как состряпал первый безалаберный стишок на конкурс талантов в начальной школе Сейнт Брукса, Тоби всем говорил одно и то же. И даже после того, как центром его настоящих, недетских сюжетов, центром всех метафор и скрытых образов и центром всего стал долбанный Эмброуз Кук. — Это моя жизнь».
«Значит, запутавшийся, — хмыкнул профессор Кук, поставив отметку в его резюме. — Попробуем слепить из вас что-нибудь дельное».
Все в один голос твердили, как Тоби повезло попасть в этот класс.
Из трехсот студентов потока только пять-восемь избранных добивались от Кука заветного «жду вас на следующей неделе, при себе иметь блокнот и письменные принадлежности».
Тоби выиграл лотерейный билет, понимая прекрасно, что за ложь придется отплатить двойным усердием.
Он слушал по несколько раз записи лекций, вел цитатник, штудировал книги, отказывался от предложений Оливера сгонять в паб на выходных, добивая рыцарей, принцесс и ведьм до совершенства. Писал кропотливо и вдумчиво, выверено вплетал в текст каждое слово, каждую аллюзию обрабатывал и прятал так, чтобы она оставалась сложной и интересной загадкой, даже находясь на поверхности.
«Вы плохо стараетесь, — Кук неустанно разносил его рассказы, называя их пренебрежительно» чтивом«, пенял на отсутствие искры, все аллюзии и метафоры именовал не иначе, чем плоскими и серыми. — Даже не плохо, а хреново, мистер Баррет.
Страница 1 из 9
