О свободе и привязанности

Иногда Рамон Альмейда ненавидит свою жизнь. Когда он просыпается утром после попойки с Вальдесом и его ведьмами и в очередной раз клянётся себе, что больше — никогда. Или когда ему приходится принимать решение пожертвовать одними жизнями, чтобы спасти другие. Или когда Юлиана Вейзель читает ему лекцию о том, что он должен приструнить её племянника и как-то повлиять на его поведение. Или вот, например, когда один из его старших офицеров приходит к нему, чтобы заявить о намерении — и это не просьба, не рапорт, нет, это именно заявление о намерении — отправиться патрулировать Устричное море где-нибудь в непосредственной близости от берегов Дриксен. И в качестве единственного, но неожиданно весомого аргумента стягивает с правой ладони перчатку и молча опускает руку на стол. Рамон хотел бы сказать, что увиденное его удивляет или лучше даже шокирует, но на самом деле он подспудно ожидает чего-то такого с того самого момента, как впервые увидел Вальдеса в перчатках.

— Ты не успеешь, — говорит Альмейда, и это правда.

Побывать в плену и вернуться оттуда с меткой — это равносильно публичному признанию в собственной неблагонадёжности для государства. Признанию в измене. Вальдес кривит губы в злой и жестокой ухмылке хищника, отправляющегося мстить за смерть человека, который пока ещё жив, но будет гарантированно мёртв к тому моменту, как Бешеный сможет вцепиться в горло тому, кого сочтёт в этом виновным.

— Я знаю, — говорит он. И продолжает улыбаться.

Метка на его руке пока ещё живая, цветная: глубокого серого оттенка хорошей, добротной стали, бликующей на солнце. Рамон видел не так уж много меток, но знает, что они, как правило, представляют собой абстрактные узоры, в которых лишь при наличии некоторой доли воображения можно разглядеть какие-то более конкретные фигуры. Но метка Бешеного, конечно же, обязана выбиваться из общего ряда. На его ладони красуется простое, без каких-либо излишеств, изображение якоря, и каким-то странным образом этот якорь полностью вписывается в весь образ Вальдеса, словно это именно то, чего ему всегда и не хватало — что-то надёжное и достаточно весомое; что-то, что не станет мешать тебе двигаться вперёд, но поможет удержаться на месте в случае необходимости. Альмейда какое-то время молча смотрит на якорь, а затем говорит:

— Возьмёшь свой корабль и свою команду, но только тех, кто сам захочет пойти, — вообще-то, он почти уверен, что захотят все, но произнести это вслух обязан. — И, Вальдес… Я никогда не сомневался в твоей преданности. Не заставляй меня начинать.

Вальдес, всё так же хищно улыбаясь, кивает и встаёт, чтобы уйти, но голос Рамона останавливает его на полпути:

— И ещё кое-что.

Он дожидается, пока Бешеный повернётся и посмотрит на него, прежде чем произнести, тяжело роняя слова и глядя прямо в глаза своему другу и подчинённому — но сейчас в первую очередь другу:

— Попробуй только не вернуться.

— Конечно, я вернусь, Рамон, — улыбается Ротгер, и недоумение в его глазах и голосе искреннее, так что Альмейду немного отпускает.

— Да кто вас, помеченных, знает, — ворчит он и жестом велит Бешеному катиться на все четыре стороны. Что тот немедленно и делает, прихватив со стола чуть было не забытую перчатку.

Альмейда отводит взгляд от захлопнувшейся двери и возвращается к другим делам. Не таким ужасным, как друзья, соулмейты которых являются врагами страны, которой эти друзья поклялись в верности.

Иногда Руперт фок Фельсенбург ненавидит своих соотечественников. Он с гордостью умер бы, защищая свою страну, он собирается до конца жизни, до последней капли крови отстаивать интересы этой страны, он сделает всё, что от него зависит, чтобы эта война закончилась, и он никогда, ни разу даже в мыслях не позволил бы себе признаться… Но иногда Руппи ненавидит своих соотечественников. Дурацкий, огромный, громоздкий судебный аппарат, против которого Руперт чувствует себя, как букашка против быка. Всех тех людей, которые решили, что Бермессеру должно сойти с рук предательство и дезертирство, а Кальдмеер заслужил смертную казнь — по обвинению в измене родине. Потому что вы можете перетрусить на поле боя и развернуть корабль в обратном направлении, чтобы просто удрать оттуда, а потом врать напропалую, чтобы избежать последствий. Но брататься с врагами вы не смеете, никогда, ни за что на свете. Даже если это не было вашим выбором и никоим образом не могло от вас зависеть. Нельзя иметь родственную душу по ту сторону баррикад, и оставить свою репутацию чистой и незапятнанной. Особенно если ты при этом потерял целый флот.

И уж совсем ни под каким предлогом Руппи не признается себе, что и на своего адмирала он злится тоже. Он не может, не должен злиться на него, ничего неправильного или недопустимого Кальдмеер не совершил, и Фельсенбург под присягой готов подтвердить, что никакого братания с врагами не было и в помине, Олаф даже на брудершафт с Вальдесом пить отказался.