Фандом: Отблески Этерны. Soulmate-AU. Иногда судьба, кажется, просто ненавидит хорошие концовки.
Добавить в моё избранное
28 мин, 34 сек 15495
Ну нельзя же осуждать человека за одно, наверняка случайное, рукопожатие!
Но тогда, после этого рукопожатия, когда они какое-то время были почти одни, ещё до того, как осуществилась передача пленных… Когда Руперт сказал Кальдмееру свои соображения об этом случайном рукопожатии и о том, что не будет ничего странного в раненой руке у только что вернувшегося из плена человека, и что хорошо, что метка такая маленькая, так срезанная в этом месте кожа быстрее восстановится… В общем, когда Руппи всё это сказал — быстро, на одном дыхании, как почти уже решёное дело, он уже даже и шпагу, так удачно преподнесённую адмиралу, собрался доставать, — Олаф вдруг поднял на него совершенно недоумевающий взгляд, словно ему даже и в голову не приходило, что можно сделать что-то подобное. И сказал только одно слово:
— Нет.
Фельсенбург знает, что когда Кальдмеер отказывался пить с Вальдесом на брудершафт, это было не потому, что Вальдес был Олафу несимпатичен. Олаф отказался делать то, что в его глазах было предательством по отношению к родине, и Руппи уважал его за это. А потом Олаф отказался делать то, что в его глазах было предательством по отношению к Вальдесу — и теперь Руперт не знает, как к этому относиться.
Но он упорно ищет людей, строит заговор, продумывает планы — и вытаскивает своего упрямого адмирала из тюрьмы, тащит его на борт корабля и готов отстаивать даже ценой собственной жизни. Потому что это то, чему Руперт Фельсенбург научился у своего адмирала: не отступать ни от своих слов, ни от своих принципов, даже если никто этого не оценит и не скажет спасибо…
… Но когда в самый решающий момент боя вдруг появляется Вальдес и спасает положение, Руппи всё равно хочет запустить в него чем-нибудь тяжёлым. Просто так, чтобы отвести душу.
Иногда Луиджи Джильди ненавидит свою сентиментальность. Вальдес доверяет ему свою тайну, показывает свою метку — и Луиджи чувствует себя настолько взволнованным — «Я ведь говорил, говорил, что это нечто особенное!» — и польщённым — Нет, ну чтобы такой человек, как Вальдес, вдруг доверил мне свои переживания«…, что пропускает момент, когда соглашается принять участие в безумном рейде то ли против дриксов, то ли против самой судьбы, то ли против… Непонятно, против чего, но вид у Ротгера зверски решительный. Бешеный вид. И Джильди сентиментально размышляет, что Вальдесу, конечно, нужна поддержка в это время, когда он вот-вот потеряет свою родственную душу, едва встретив и даже не успев как следует узнать — совсем как сам Луиджи. И Луиджи от всего сердца готов ему эту поддержу оказать — и деликатно молчит о том, что про себя он уверен, что потерять любовь всей жизни, которой была для него Поликсена, всё же страшнее, чем потерять врага, так и не успевшего стать другом — хотя он должен был стать роднее самого родного брата. Быть может, вот в этом» не успел«и заключается основная трагедия, но ни у Джильди, ни у Вальдеса уже никогда не будет шанса сравнить. Как бы то ни было, Ротгер оказал Луиджи поддержку, когда тот в ней нуждался — по-своему, конечно, но всё-таки, — и теперь Луиджи готов сделать то же самое в ответ.»
А потом все эти его сентиментальные представления разбиваются вдребезги о суровую реальность, в которой Вальдес если в чём и нуждается — так это в том, чтобы устроить знатную кровавую бойню. И он её устраивает, кровожадно улыбаясь и сверкая совершенно безумным взглядом — Луиджи готов поклясться, что видел, как один из противников во время абордажа, случайно взглянув Бешеному в глаза, сиганул за борт совершенно самостоятельно, даже не дождавшись начала собственно драки. В конце концов Ротгера не останавливает даже невероятное чудо в виде внезапного обнаружения прямо здесь Олафа Кальдмеера — сперва он доводит начатое до конца, а затем очень любезно предлагает дорогим пленникам занять места в каютах и поужинать.
Луиджи с замиранием сердца ожидает, что почувствует недостойное разочарование и даже зависть, из-за которых ему будет стыдно и неловко смотреть Вальдесу в глаза — ведь Вальдес-то не виноват, что его родственная душа выжила, а Поликсена безнадёжно мертва. Вместо этого он чувствует облегчение, а затем — недоумение и досаду. Вся его сентиментальная натура восстаёт против того, что происходит: две родственные души, уже не чаявшие когда-либо увидеть друг друга, ведут себя вежливо и официально, как на королевском приёме. Кальдмеер, даже будучи пленником в первый раз, не смотрел так настороженно на каждое движение Вальдеса. Ротгер не вёл себя настолько чинно и прилично… ну, Луиджи не так давно знает Вальдеса, но готов поставить целое состояние на то, что подобного раньше не случалось вовсе. И он не понимает, отказывается понимать, почему Ротгер, который готов был сцепиться со своими же ради этого человека, когда ещё даже не знал об их связи… Почему Вальдес, который упрямо отстаивал своё право держать пленников в собственном доме, даже когда они были просто пленниками…
Но тогда, после этого рукопожатия, когда они какое-то время были почти одни, ещё до того, как осуществилась передача пленных… Когда Руперт сказал Кальдмееру свои соображения об этом случайном рукопожатии и о том, что не будет ничего странного в раненой руке у только что вернувшегося из плена человека, и что хорошо, что метка такая маленькая, так срезанная в этом месте кожа быстрее восстановится… В общем, когда Руппи всё это сказал — быстро, на одном дыхании, как почти уже решёное дело, он уже даже и шпагу, так удачно преподнесённую адмиралу, собрался доставать, — Олаф вдруг поднял на него совершенно недоумевающий взгляд, словно ему даже и в голову не приходило, что можно сделать что-то подобное. И сказал только одно слово:
— Нет.
Фельсенбург знает, что когда Кальдмеер отказывался пить с Вальдесом на брудершафт, это было не потому, что Вальдес был Олафу несимпатичен. Олаф отказался делать то, что в его глазах было предательством по отношению к родине, и Руппи уважал его за это. А потом Олаф отказался делать то, что в его глазах было предательством по отношению к Вальдесу — и теперь Руперт не знает, как к этому относиться.
Но он упорно ищет людей, строит заговор, продумывает планы — и вытаскивает своего упрямого адмирала из тюрьмы, тащит его на борт корабля и готов отстаивать даже ценой собственной жизни. Потому что это то, чему Руперт Фельсенбург научился у своего адмирала: не отступать ни от своих слов, ни от своих принципов, даже если никто этого не оценит и не скажет спасибо…
… Но когда в самый решающий момент боя вдруг появляется Вальдес и спасает положение, Руппи всё равно хочет запустить в него чем-нибудь тяжёлым. Просто так, чтобы отвести душу.
Иногда Луиджи Джильди ненавидит свою сентиментальность. Вальдес доверяет ему свою тайну, показывает свою метку — и Луиджи чувствует себя настолько взволнованным — «Я ведь говорил, говорил, что это нечто особенное!» — и польщённым — Нет, ну чтобы такой человек, как Вальдес, вдруг доверил мне свои переживания«…, что пропускает момент, когда соглашается принять участие в безумном рейде то ли против дриксов, то ли против самой судьбы, то ли против… Непонятно, против чего, но вид у Ротгера зверски решительный. Бешеный вид. И Джильди сентиментально размышляет, что Вальдесу, конечно, нужна поддержка в это время, когда он вот-вот потеряет свою родственную душу, едва встретив и даже не успев как следует узнать — совсем как сам Луиджи. И Луиджи от всего сердца готов ему эту поддержу оказать — и деликатно молчит о том, что про себя он уверен, что потерять любовь всей жизни, которой была для него Поликсена, всё же страшнее, чем потерять врага, так и не успевшего стать другом — хотя он должен был стать роднее самого родного брата. Быть может, вот в этом» не успел«и заключается основная трагедия, но ни у Джильди, ни у Вальдеса уже никогда не будет шанса сравнить. Как бы то ни было, Ротгер оказал Луиджи поддержку, когда тот в ней нуждался — по-своему, конечно, но всё-таки, — и теперь Луиджи готов сделать то же самое в ответ.»
А потом все эти его сентиментальные представления разбиваются вдребезги о суровую реальность, в которой Вальдес если в чём и нуждается — так это в том, чтобы устроить знатную кровавую бойню. И он её устраивает, кровожадно улыбаясь и сверкая совершенно безумным взглядом — Луиджи готов поклясться, что видел, как один из противников во время абордажа, случайно взглянув Бешеному в глаза, сиганул за борт совершенно самостоятельно, даже не дождавшись начала собственно драки. В конце концов Ротгера не останавливает даже невероятное чудо в виде внезапного обнаружения прямо здесь Олафа Кальдмеера — сперва он доводит начатое до конца, а затем очень любезно предлагает дорогим пленникам занять места в каютах и поужинать.
Луиджи с замиранием сердца ожидает, что почувствует недостойное разочарование и даже зависть, из-за которых ему будет стыдно и неловко смотреть Вальдесу в глаза — ведь Вальдес-то не виноват, что его родственная душа выжила, а Поликсена безнадёжно мертва. Вместо этого он чувствует облегчение, а затем — недоумение и досаду. Вся его сентиментальная натура восстаёт против того, что происходит: две родственные души, уже не чаявшие когда-либо увидеть друг друга, ведут себя вежливо и официально, как на королевском приёме. Кальдмеер, даже будучи пленником в первый раз, не смотрел так настороженно на каждое движение Вальдеса. Ротгер не вёл себя настолько чинно и прилично… ну, Луиджи не так давно знает Вальдеса, но готов поставить целое состояние на то, что подобного раньше не случалось вовсе. И он не понимает, отказывается понимать, почему Ротгер, который готов был сцепиться со своими же ради этого человека, когда ещё даже не знал об их связи… Почему Вальдес, который упрямо отстаивал своё право держать пленников в собственном доме, даже когда они были просто пленниками…
Страница 2 из 8
