Фандом: Отблески Этерны. Soulmate-AU. Иногда судьба, кажется, просто ненавидит хорошие концовки.
Добавить в моё избранное
28 мин, 34 сек 15498
Почему Бешеный, который отправился к берегам вражеской страны не воевать, а мстить… Почему вот этот вот Бешеный Ротгер Вальдес по возвращении в Хексберг первым делом ведёт Фельсенбурга и Кальдмеера к Альмейде, а после их с остальными пленниками располагают в отдельном доме, куда Ротгер даже не заходит — сразу отправляется к себе.
В ответ на прямой вопрос Вальдес смотрит как-то странно, словно ему приходится объяснять очевидные вещи ребёнку — и Луиджи снова чувствует себя по-глупому сентиментальным. А Ротгер, легко рассмеявшись, демонстрирует метку на своей ладони и говорит, что это требует свободы и равенства. Луиджи не решается уточнить, что он имеет в виду.
Иногда Олаф Кальдмеер ненавидит собственную принципиальность. Это странное и необычное чувство впервые посещает его на оглашении приговора. Он стоит, выпрямившись и заложив руки за спину, как на мостике своего уже затонувшего корабля, слушает обвинения и приговор — и единственная мысль, которая как-то отстранённо крутится в этот момент в его голове: «Надо было всё же перейти на» ты«с Вальдесом… с Ротгером». Олаф знает, что мысль неверная, что он поступил так, как ему велела его совесть, и если бы можно было всё переиграть — поступил бы точно так же снова… Но вот в этот момент, когда терять уже, кажется, больше и нечего, самое большое сожаление — за вычетом потерянного флота и людей, которых уже не вернуть — вызывает эта проявленная в плену перед человеком, который должен, обязан был остаться врагом, принципиальность. От которой всё равно нет никакого толку — людям, которые его судят, наплевать, виновен ли адмирал Кальдмеер в самом деле в том, в чём его обвиняют, или нет. Они просто должны объявить кого-то виноватым — а тут такой удобный адмирал цур зее, вернувшийся из плена с клеймом изменника. Олаф ловит себя на том, что смеётся, сидя в камере и ожидая, когда за ним придут — смеётся над тем, что куда большую злость, чем решение повесить на него всех собак, вызывает в нём это вот пренебрежительное отношение к его метке. Ему кажется, что Ротгер непременно посмеялся бы над этим, но Ротгера здесь нет, и поэтому он смеётся сам.
Олаф потерял свою семью давным-давно, и теперь не знает, что более странно: снова чувствовать, что у него есть семья, или знать, что эта семья — Вальдес. Который смотрит тепло и улыбается, как лучшему другу, но говорит, как с незнакомцем. Эта метка, само наличие которой приятно согревает где-то изнутри — ты не один, ты больше никогда не будешь один, — должна была всё упростить: объяснить, узаконить их непонятную не-дружбу-не-вражду, успокоить, наконец, гнетущее чувство, что поступаешь неправильно, вот так запросто общаясь так с врагом… Вместо этого метка всё усложняет. Больше нет никаких вечерних посиделок за бокалом вина и разговорами обо всём, что только не касается политики. Теперь, кажется, только политика и осталась: Олаф и Руппи выдерживают долгий то ли допрос, то ли совещание с Альмейдой, во время которого Вальдес сидит на стуле где-то у них за спиной и периодически влезает в разговор в своей обычной манере, но ни разу не обращается напрямую ни к кому, кроме своего адмирала. Затем их с прочими пленниками селят в отдельном доме в каком-то среднем между беженцами и парламентёрами статусе — и они теперь кто угодно, но только не военнопленные.
Соотечественники — те, которых сняли с корабля Бермессера — продолжают коситься на Олафа с плохо скрываемым недоверием, но неприязни в этом недоверии больше нет, лишь насторожённость, да и та постепенно сходит на нет. К тому моменту, как они возвращаются домой — после того, как война каким-то невероятным образом заканчивается подписанием мирного договора, — косые взгляды и вовсе прекращаются, сменяясь бывшими прежде обычным делом уважительными и местами даже восторженными. Последнее немного странно, но с тех пор, как в жизни Олафа появился Вальдес, слишком многие странные вещи стали обыкновенностью, чтобы на каждую из них обращать внимание. Этой конкретной странности хотя бы имеется объяснение: Кальдмеер не делает попыток куда-то уйти или с кем-то встретиться, к нему в гости также никто не рвётся, так что выходит, что в их новом окружении просто не находится человека, которого можно было бы заподозрить в обладании парной меткой. А тех, кто — и небезосновательно — с самого начала подозревал не какую-нибудь мимоходом задетую служанку или местного жителя, а сразу Бешеного, сбивает с толку подслушанный не одной парой ушей разговор. Один из двух, которые состоялись за всё время так называемого «второго плена» между ним и Вальдесом.
Происходит это почти публично и выглядит чистой случайностью: Вальдес просто проезжает мимо прогуливающегося неподалёку от дома Олафа — на лошади и с вещами, что указывает на явное намерение уехать; как становится понятно позже — уезжает он надолго, практически до конца войны. Но в неслучайности встречи Кальдмеера убеждает не это обстоятельство, а постановочность разговора, которую не замечает никто, кроме его участников.
В ответ на прямой вопрос Вальдес смотрит как-то странно, словно ему приходится объяснять очевидные вещи ребёнку — и Луиджи снова чувствует себя по-глупому сентиментальным. А Ротгер, легко рассмеявшись, демонстрирует метку на своей ладони и говорит, что это требует свободы и равенства. Луиджи не решается уточнить, что он имеет в виду.
Иногда Олаф Кальдмеер ненавидит собственную принципиальность. Это странное и необычное чувство впервые посещает его на оглашении приговора. Он стоит, выпрямившись и заложив руки за спину, как на мостике своего уже затонувшего корабля, слушает обвинения и приговор — и единственная мысль, которая как-то отстранённо крутится в этот момент в его голове: «Надо было всё же перейти на» ты«с Вальдесом… с Ротгером». Олаф знает, что мысль неверная, что он поступил так, как ему велела его совесть, и если бы можно было всё переиграть — поступил бы точно так же снова… Но вот в этот момент, когда терять уже, кажется, больше и нечего, самое большое сожаление — за вычетом потерянного флота и людей, которых уже не вернуть — вызывает эта проявленная в плену перед человеком, который должен, обязан был остаться врагом, принципиальность. От которой всё равно нет никакого толку — людям, которые его судят, наплевать, виновен ли адмирал Кальдмеер в самом деле в том, в чём его обвиняют, или нет. Они просто должны объявить кого-то виноватым — а тут такой удобный адмирал цур зее, вернувшийся из плена с клеймом изменника. Олаф ловит себя на том, что смеётся, сидя в камере и ожидая, когда за ним придут — смеётся над тем, что куда большую злость, чем решение повесить на него всех собак, вызывает в нём это вот пренебрежительное отношение к его метке. Ему кажется, что Ротгер непременно посмеялся бы над этим, но Ротгера здесь нет, и поэтому он смеётся сам.
Олаф потерял свою семью давным-давно, и теперь не знает, что более странно: снова чувствовать, что у него есть семья, или знать, что эта семья — Вальдес. Который смотрит тепло и улыбается, как лучшему другу, но говорит, как с незнакомцем. Эта метка, само наличие которой приятно согревает где-то изнутри — ты не один, ты больше никогда не будешь один, — должна была всё упростить: объяснить, узаконить их непонятную не-дружбу-не-вражду, успокоить, наконец, гнетущее чувство, что поступаешь неправильно, вот так запросто общаясь так с врагом… Вместо этого метка всё усложняет. Больше нет никаких вечерних посиделок за бокалом вина и разговорами обо всём, что только не касается политики. Теперь, кажется, только политика и осталась: Олаф и Руппи выдерживают долгий то ли допрос, то ли совещание с Альмейдой, во время которого Вальдес сидит на стуле где-то у них за спиной и периодически влезает в разговор в своей обычной манере, но ни разу не обращается напрямую ни к кому, кроме своего адмирала. Затем их с прочими пленниками селят в отдельном доме в каком-то среднем между беженцами и парламентёрами статусе — и они теперь кто угодно, но только не военнопленные.
Соотечественники — те, которых сняли с корабля Бермессера — продолжают коситься на Олафа с плохо скрываемым недоверием, но неприязни в этом недоверии больше нет, лишь насторожённость, да и та постепенно сходит на нет. К тому моменту, как они возвращаются домой — после того, как война каким-то невероятным образом заканчивается подписанием мирного договора, — косые взгляды и вовсе прекращаются, сменяясь бывшими прежде обычным делом уважительными и местами даже восторженными. Последнее немного странно, но с тех пор, как в жизни Олафа появился Вальдес, слишком многие странные вещи стали обыкновенностью, чтобы на каждую из них обращать внимание. Этой конкретной странности хотя бы имеется объяснение: Кальдмеер не делает попыток куда-то уйти или с кем-то встретиться, к нему в гости также никто не рвётся, так что выходит, что в их новом окружении просто не находится человека, которого можно было бы заподозрить в обладании парной меткой. А тех, кто — и небезосновательно — с самого начала подозревал не какую-нибудь мимоходом задетую служанку или местного жителя, а сразу Бешеного, сбивает с толку подслушанный не одной парой ушей разговор. Один из двух, которые состоялись за всё время так называемого «второго плена» между ним и Вальдесом.
Происходит это почти публично и выглядит чистой случайностью: Вальдес просто проезжает мимо прогуливающегося неподалёку от дома Олафа — на лошади и с вещами, что указывает на явное намерение уехать; как становится понятно позже — уезжает он надолго, практически до конца войны. Но в неслучайности встречи Кальдмеера убеждает не это обстоятельство, а постановочность разговора, которую не замечает никто, кроме его участников.
Страница 3 из 8
