О свободе и привязанности

Это их первая встреча с тех пор, как они прибыли в Хексберг, и Олаф — скорее, от собственного удивления при осознании того факта, что он, оказывается, скучал по обществу Ротгера, чем по каким-либо ещё причинам — невольно делает шаг назад и по давней привычке складывает руки за спиной. Он не осознаёт, что принимает ровно ту самую позу, в которой имел привычку стоять на мостике Ноордкроне, командуя наступлением. Как выясняется позже, ничего лучше, чем это, он сделать бы не смог, даже если бы нарочно продумывал, как будет выглядеть в глазах находящихся неподалёку соотечественников — о чём он, к стыду своему, в тот момент и не вспоминает. Привычная поза помогает ему оправиться от удивления и взять себя в руки, но сторонний взгляд, конечно, воспринимает и её, и последовавший за ней вопрос, как встретившее полную взаимность со стороны Бешеного выражение намерения держать положенную дистанцию.

— Вы куда-то уезжаете, адмирал? — ровным голосом спрашивает Олаф, будто на самом деле вовсе не имеет в виду что-то среднее между «я рад тебя видеть» и«где тебя кошки носили всё это время?».

— Я бы и рад рассказать вам, адмирал цур зее, но, боюсь, это один из тех вопросов, в которые я не имею права вас посвящать, — Вальдес укоризненно улыбается и разводит руками, словно до этого Кальдмеер только тем в плену и занимался, что пытался вызнать как можно больше государственных тайн.

— Попытаться всё равно стоило, — отвечает Олаф, потому что не пропадать же теперь актёрскому таланту Ротгера. Тот в ответ подмигивает и произносит уверенным тоном:

— Полагаю, в следующий раз мы с вами увидимся уже в море, — так уверенно заявляет он, словно это уже решённое дело, так что ни у кого из слышавших это не остаётся сомнений в том, что уж Бешеный-то точно знает, о чём говорит. — Как противники или как союзники — это уже как повезёт.

Олаф медленно кивает, не отводя глаз. Ему кажется странным, что, похоже, он единственный из присутствующих видит за беспечной улыбкой Ротгера, насколько при этом серьёзен его взгляд.

— Вы всегда были достойным противником, я почту за честь сразиться с вами снова, — отвечает он, чуть улыбнувшись уголками губ — так, чтобы только Ротгер и успел это заметить. Тот, конечно, замечает — он всегда всё замечает, порой даже больше, чем нужно.

— Не попадайтесь в следующий раз, адмирал, — Вальдес весело машет рукой на прощание и пришпоривает лошадь, срываясь с места в галоп. «В следующий раз я тебя так просто не отпущу».

«Тебя и сейчас никто об этом не просит», — думает в ответ Олаф. Хотя на самом деле он никогда в жизни не скажет вслух ничего подобного, потому что — война, долг и принципы.

Было бы очень легко понять поведение Вальдеса именно так, как его — а заодно и поступки самого Кальдмеера — понимают все невольные свидетели: если между двумя адмиралами и есть родство душ, то упомянутые адмиралы решили, что долг превыше всего, они рождены врагами, и никакие метки на руках это не изменят, как бы сильно они этого ни хотели. Судьба посмеялась над ними, это жестоко и несправедливо, в другое время и в другом месте всё могло бы быть по-другому — но сейчас обстоятельства сложились именно так, и им остаётся только принять это и пережить. Это объяснение упрощает ситуацию, вычёркивая из уравнения метания и муки выбора, оставляя лишь один, простой и понятный путь. К сожалению, одной из привилегий, доступных родственным душам, является умение всегда понимать друг друга правильно. И Олаф каким-то образом — странно, смутно, скорее чувствуя это, чем осмысливая — понимает Ротгера именно правильно. Потому что Ротгер прекрасно осознаёт, что нет никакой измены родине в том, чтобы общаться со своей родственной душой. И даже когда Кальдмеер был пленником в его доме, а о родстве душ ни один из них не подозревал, Вальдес не видел ничего зазорного в том, чтобы беседовать с ним, или распивать вместе вино, или лечить его — а на общественное мнение ему было наплевать тогда, и наплевать сейчас. Но тогда Олаф был плененным проигравшим врагом — а сейчас он близкий человек, лишённый права выбирать, кем ему быть, с кем и где. Лишённый свободы. И потому Ротгер делает для Олафа то единственное, что сейчас кажется ему важным: пытается отпустить его на свободу.

Всё дело в том, что Кальдмеер старше Вальдеса. Ему уже доводилось привязываться к кому-то и терять свою семью: родственников и тех, кто был семьёй не про крови — свою команду. И он знает, что нельзя освободить человека от привязанности — и от боли, связанной с ней — так же легко, как освободить его из плена. Он знает, что свобода — отличная вещь, но человеческие отношения так не работают, они не подразумевают полной, абсолютной свободы — потому что абсолютная свобода подразумевает одиночество. Он знает, что привязанность к кому-то ограничивает свободу — и это не плохо, просто Бешеный пока не способен это принять, но всё нормально: он поймёт со временем, когда будет готов.