Фандом: Отблески Этерны. Soulmate-AU. Иногда судьба, кажется, просто ненавидит хорошие концовки.
Добавить в моё избранное
28 мин, 34 сек 15500
И потому Олаф делает для Ротгера то единственное, что сейчас представляется для него возможным: не мешает ему.
Иногда Ротгер Вальдес ненавидит смеяться. Обычно ему это нравится: он смеётся, когда ему смешно и когда ему грустно; когда он весел и когда он зол; улыбается тем, кто ему симпатичен, и тем, кого он ненавидит. У него всегда находится смех на любой случай жизни: весёлый, жестокий, заразительный, сумасшедший, пугающий — какой угодно. Всё дело в том, что Бешеный привык жить стремительно и быстро, окунаясь прямо в водоворот событий, всегда стремясь оказаться в самой буре. И когда одно-единственное рукопожатие внезапно останавливает его в этом бесконечном движении, он оказывается не готов. Они стоят и смотрят друг другу в глаза всего несколько секунд — несколько вечностей, — а потом Ротгер неимоверным усилием заставляет себя разомкнуть руку, и Олаф уходит, а Вальдес остаётся просто стоять на месте, и он не готов к этому. Он чувствует себя рыбой, выхваченной из водоворота и брошенной на берег, птицей, парящей на ветру и внезапно оказавшейся там, где никакого ветра нет… Словно он всю жизнь двигался к центру бури так стремительно, что даже не задумывался о том, что там, в этом центре — а там оказалась полная тишина, без времени и без движения. Время сжимается, как пружина, и её отпускает, лишь когда Кальдмеер окончательно скрывается из вида. Тогда Вальдес слышит свой смех, но это неправильный, ломкий и резкий смех, какой случается с ним очень, очень редко — и этот смех ему не нравится, потому что смеяться им больно.
Нежданная родственная душа кажется обретённой и сразу потерянной — а затем вдруг вновь обретённой, и тогда одно отвратительное мгновение Ротгеру кажется ужасно заманчивой идея оставить Кальдмеера себе. Это будет до смешного легко в сложившихся обстоятельствах: Олаф лишён своей должности и только что чудом избежал смертной казни, на родине для него сейчас ничего нет, на его стороне один только бывший адъютант с горсткой помощников — да и те здесь по большей части из-за Фельсенбурга. И было бы так просто захватить пленников — а потом одного, того, которому некуда возвращаться, но у которого зато имеется целая родственная душа на вражеской земле, так и оставить в плену. И единственное, что требуется от Вальдеса — это просто дать Кальдмееру прибежище в своём доме и не делать больше ничего. Никаких усилий. Его даже обвинить будет не в чем, и ни одному из них больше не придётся испытывать это удушающее чувство, когда значимая и весомая часть тебя находится где-то далеко и, быть может, так навсегда в этом «далеко» и останется. Это простое и лёгкое решение, и жизнь Ротгера тоже была бы куда проще и легче, если бы он был кем-то другим, а не Ротгером Вальдесом. Если бы он был кем-то, кто мог бы так поступить.
К сожалению, Вальдес является именно тем, кто он есть, и поэтому единственное, что ему на самом деле хочется сделать, как только он раз и навсегда выбрасывает из головы чужую предательскую мыслишку — это немедленно подарить Олафу свободу. Не отпустить на все четыре стороны — потому что это ничего не исправит. Нет, дать ему настоящую свободу: вернуть право быть и называться тем, кем Кальдмеер всегда хотел, жить и служить родине, которую Кальдмеер всегда любил, и умереть за эту родину в бою — как заслуживающий уважения и признания офицер, а не на плахе, как заклеймённый позором предатель. Беда в том, что Бешеный слишком хорошо помнит усвоенный ещё в далёком детстве урок: самые прекрасные птицы не поют в клетках. Поэтому Ротгер не селит пленников у себя, ничем не выделяет из их числа бывшего адмирала цур зее, — даже не разговаривает с ним, — и вообще ведёт себя настолько благоразумно, что Альмейда невольно начинает опасаться за его душевное здоровье. В качестве аргумента против Бешеный уходит танцевать с девочками на гору, умалчивая о том, что девочки на него обижены.
Вальдес знает, из-за чего именно, и это, на самом деле, очень смешно: он всё ещё их любимчик, и они всё ещё любят танцевать с ним, и именно сейчас он может танцевать как никогда раньше. Но девочки обижены, потому что — и Ротгер всегда знал об этом — они с самой первой встречи хотели забрать его, увести с собой, заставить закружиться в безумном танце и зайти — взлететь — так далеко, что вернуться обратно будет уже нельзя. Они любят танцевать с людьми, но редко кто может танцевать с ними наравне, и ещё реже они хотят забрать кого-то себе. Возможно — никто не знает наверняка, — именно так кэцхен и появляются. Возможно, все они — бывшие люди, которые когда-то заигрались, затанцевались с ветром до такой степени, что позабыли, как быть людьми. Бешеный никогда особо не стремился проверить это на себе — хотя иногда он и думал, что может быть, однажды, когда-нибудь, но не сейчас, сейчас ему всё ещё нравится быть человеком. И потому никогда не танцевал в полную силу. Никогда не мог позволить себе взлететь максимально высоко, не глядя вниз и не опасаясь упасть — потому что знал, что ведьмы не упустят шанс, как только он представится.
Иногда Ротгер Вальдес ненавидит смеяться. Обычно ему это нравится: он смеётся, когда ему смешно и когда ему грустно; когда он весел и когда он зол; улыбается тем, кто ему симпатичен, и тем, кого он ненавидит. У него всегда находится смех на любой случай жизни: весёлый, жестокий, заразительный, сумасшедший, пугающий — какой угодно. Всё дело в том, что Бешеный привык жить стремительно и быстро, окунаясь прямо в водоворот событий, всегда стремясь оказаться в самой буре. И когда одно-единственное рукопожатие внезапно останавливает его в этом бесконечном движении, он оказывается не готов. Они стоят и смотрят друг другу в глаза всего несколько секунд — несколько вечностей, — а потом Ротгер неимоверным усилием заставляет себя разомкнуть руку, и Олаф уходит, а Вальдес остаётся просто стоять на месте, и он не готов к этому. Он чувствует себя рыбой, выхваченной из водоворота и брошенной на берег, птицей, парящей на ветру и внезапно оказавшейся там, где никакого ветра нет… Словно он всю жизнь двигался к центру бури так стремительно, что даже не задумывался о том, что там, в этом центре — а там оказалась полная тишина, без времени и без движения. Время сжимается, как пружина, и её отпускает, лишь когда Кальдмеер окончательно скрывается из вида. Тогда Вальдес слышит свой смех, но это неправильный, ломкий и резкий смех, какой случается с ним очень, очень редко — и этот смех ему не нравится, потому что смеяться им больно.
Нежданная родственная душа кажется обретённой и сразу потерянной — а затем вдруг вновь обретённой, и тогда одно отвратительное мгновение Ротгеру кажется ужасно заманчивой идея оставить Кальдмеера себе. Это будет до смешного легко в сложившихся обстоятельствах: Олаф лишён своей должности и только что чудом избежал смертной казни, на родине для него сейчас ничего нет, на его стороне один только бывший адъютант с горсткой помощников — да и те здесь по большей части из-за Фельсенбурга. И было бы так просто захватить пленников — а потом одного, того, которому некуда возвращаться, но у которого зато имеется целая родственная душа на вражеской земле, так и оставить в плену. И единственное, что требуется от Вальдеса — это просто дать Кальдмееру прибежище в своём доме и не делать больше ничего. Никаких усилий. Его даже обвинить будет не в чем, и ни одному из них больше не придётся испытывать это удушающее чувство, когда значимая и весомая часть тебя находится где-то далеко и, быть может, так навсегда в этом «далеко» и останется. Это простое и лёгкое решение, и жизнь Ротгера тоже была бы куда проще и легче, если бы он был кем-то другим, а не Ротгером Вальдесом. Если бы он был кем-то, кто мог бы так поступить.
К сожалению, Вальдес является именно тем, кто он есть, и поэтому единственное, что ему на самом деле хочется сделать, как только он раз и навсегда выбрасывает из головы чужую предательскую мыслишку — это немедленно подарить Олафу свободу. Не отпустить на все четыре стороны — потому что это ничего не исправит. Нет, дать ему настоящую свободу: вернуть право быть и называться тем, кем Кальдмеер всегда хотел, жить и служить родине, которую Кальдмеер всегда любил, и умереть за эту родину в бою — как заслуживающий уважения и признания офицер, а не на плахе, как заклеймённый позором предатель. Беда в том, что Бешеный слишком хорошо помнит усвоенный ещё в далёком детстве урок: самые прекрасные птицы не поют в клетках. Поэтому Ротгер не селит пленников у себя, ничем не выделяет из их числа бывшего адмирала цур зее, — даже не разговаривает с ним, — и вообще ведёт себя настолько благоразумно, что Альмейда невольно начинает опасаться за его душевное здоровье. В качестве аргумента против Бешеный уходит танцевать с девочками на гору, умалчивая о том, что девочки на него обижены.
Вальдес знает, из-за чего именно, и это, на самом деле, очень смешно: он всё ещё их любимчик, и они всё ещё любят танцевать с ним, и именно сейчас он может танцевать как никогда раньше. Но девочки обижены, потому что — и Ротгер всегда знал об этом — они с самой первой встречи хотели забрать его, увести с собой, заставить закружиться в безумном танце и зайти — взлететь — так далеко, что вернуться обратно будет уже нельзя. Они любят танцевать с людьми, но редко кто может танцевать с ними наравне, и ещё реже они хотят забрать кого-то себе. Возможно — никто не знает наверняка, — именно так кэцхен и появляются. Возможно, все они — бывшие люди, которые когда-то заигрались, затанцевались с ветром до такой степени, что позабыли, как быть людьми. Бешеный никогда особо не стремился проверить это на себе — хотя иногда он и думал, что может быть, однажды, когда-нибудь, но не сейчас, сейчас ему всё ещё нравится быть человеком. И потому никогда не танцевал в полную силу. Никогда не мог позволить себе взлететь максимально высоко, не глядя вниз и не опасаясь упасть — потому что знал, что ведьмы не упустят шанс, как только он представится.
Страница 5 из 8
