Фандом: Отблески Этерны. Soulmate-AU. Иногда судьба, кажется, просто ненавидит хорошие концовки.
Добавить в моё избранное
28 мин, 34 сек 15501
Теперь он позволяет себе это: не думая ни о чём, отдаётся воле ветра полностью, танцует так, как никогда раньше — и девочки обижены, потому что теперь Ротгеру не нужно оглядываться и, собирая последние остатки здравого смысла, напоминать себе о необходимости вернуться на землю. Он смеётся совершенно сумасшедшим смехом и взлетает ещё выше. Якорь, который удерживает его от окончательного взлёта — падения — не сковывает движений и не мешает танцевать. Он только мешает девочкам забрать его, и поэтому они обижены, а Вальдес смеётся.
А потом ему подворачивается возможность исчезнуть из Хексберг — надолго исчезнуть, — и Ротгер пользуется этим. Только напоследок нужно завершить начатую кампанию по развеиванию подозрений вокруг личности родственной души Кальдмеера, и если это просто оправдание для того, чтобы хотя бы поговорить с ним в последний раз, никто об этом всё равно не узнает. Вальдес уезжает и последующие месяцы он слишком занят — старается быть слишком занят, — чтобы обращать внимание на противное тянущее ощущение где-то внутри. Как будто он слишком сильно натянул пристёгнутый к шее поводок и его вот-вот, как непослушную дворовую псину, потянут за этот поводок обратно, но он упрямо продолжает идти дальше, проверяя границы, на которые теперь простирается его когда-то бесконечная свобода. От мысли, что на самом деле ничьи руки этот воображаемый поводок не держат, и где-то там, на другом его конце, кто-то испытывает все те же самые неудобства, отчего-то совершенно не становится легче. Поэтому все лишние, мешающие мысли и чувства отбрасываются в сторону до окончания войны, и эта тактика прекрасно работает, пока война вдруг внезапно не заканчивается, а Ротгер не осознаёт, что находится вдали от моря уже очень, очень долго, и это ужасно неправильно.
Вечер, в который Ротгер Вальдес возвращается в Хексберг, должен стать последним вечером нахождения там же «гостей» — теперь уже ни в коем случае не пленников — из Дриксен: завтра они отправятся навстречу торжественной делегации из кесарии, прибывающей для подписания мирного договора. Завтра Олаф Кальдмеер отправится домой и будет волен воспользоваться подаренной ему свободой, как заблагорассудится. Ротгер не питает никаких иллюзий насчёт того, как долго протянет мирный договор между двумя вечно враждующими державами, и более чем уверен, что Олаф также не отличается склонностью к иллюзорному восприятию реальности. Это понимание и ещё давняя привычка всегда рубить с размаху, не жалея и не оглядываясь, в конце концов заставляют Вальдеса, едва успев показаться дома, отправиться к любимому обрыву над морем. Не туда, куда все обычно приходят потанцевать с девочками — нет, это его особенное, личное место, тщательно укрытое от посторонних глаз деревьями и кажущимся на первый взгляд неприступным скальным выступом. Ротгер нашёл его лет в десять, когда прятался от некстати нагрянувшей тётушки, вознамерившейся во что бы то ни стало«привести ребёнка в приличный вид». С того самого дня и до сих пор девочки были единственными, кто мог отыскать его здесь, и потому Бешеный, особо не таясь, стоит в полный рост на самом берегу обрыва, раскинув руки и позволяя ветру обдувать себя со всех сторон, и смеётся, громко и искренне. Как в день, когда из моря не вернулся отец; как в день, когда умерла мама; как в день, когда он должен был впервые выйти в море; как в день, когда он получил свой корабль; как он хотел бы сделать в день, когда узнал о гибели дядюшки Вейзеля, но был уже слишком далеко от Хексберг для этого. Внизу в красном закатном свете беснуется море, и Ротгеру кажется, что это — именно то, что ему сейчас больше всего нужно. До тех пор, пока одна из девочек, ласково растрепав ему волосы, не шепчет лёгким ветерком прямо в ухо:
— Твой якорь здесь.
А затем за спиной раздаются шаги.
Иногда кэцхен любят и ненавидят какого-нибудь человека. Это случается очень редко, потому что обычно люди не волнуют их вовсе: с некоторыми из них приятно потанцевать, с некоторыми можно танцевать дольше, чем с другими — но это всё временно и эфемерно, ведь люди и сами временны и эфемерны. Но иногда с кем-то из них хочется танцевать ещё, ещё и ещё — бесконечно, потому что этот кто-то — такой же, как они: лёгкий, свободный, резкий и непредсказуемый, будто ветер. И тогда они начинают любить его, а вслед за этой любовью приходит понимание, что он вовсе не такой же. Что он смертный. И тогда они ненавидят его так же страстно, как любят, потому что однажды — очень скоро, по меркам бессмертных существ — он оставит их вместе со всей их бессмертной любовью. Ротгера Бешеного Вальдеса кэцхен любят и ненавидят достаточно сильно, чтобы желать ему той же судьбы, что у них, и до самого конца не оставляют надежды, что однажды он перейдёт ту невидимую черту, что отделяет его от его же собственной человечности — и уж тогда они позаботятся о том, чтобы пути назад не было. А потом Бешеный обзаводится якорем. И кэцхен ненавидят их обоих, ведь теперь Вальдес никогда не будет принадлежать им.
А потом ему подворачивается возможность исчезнуть из Хексберг — надолго исчезнуть, — и Ротгер пользуется этим. Только напоследок нужно завершить начатую кампанию по развеиванию подозрений вокруг личности родственной души Кальдмеера, и если это просто оправдание для того, чтобы хотя бы поговорить с ним в последний раз, никто об этом всё равно не узнает. Вальдес уезжает и последующие месяцы он слишком занят — старается быть слишком занят, — чтобы обращать внимание на противное тянущее ощущение где-то внутри. Как будто он слишком сильно натянул пристёгнутый к шее поводок и его вот-вот, как непослушную дворовую псину, потянут за этот поводок обратно, но он упрямо продолжает идти дальше, проверяя границы, на которые теперь простирается его когда-то бесконечная свобода. От мысли, что на самом деле ничьи руки этот воображаемый поводок не держат, и где-то там, на другом его конце, кто-то испытывает все те же самые неудобства, отчего-то совершенно не становится легче. Поэтому все лишние, мешающие мысли и чувства отбрасываются в сторону до окончания войны, и эта тактика прекрасно работает, пока война вдруг внезапно не заканчивается, а Ротгер не осознаёт, что находится вдали от моря уже очень, очень долго, и это ужасно неправильно.
Вечер, в который Ротгер Вальдес возвращается в Хексберг, должен стать последним вечером нахождения там же «гостей» — теперь уже ни в коем случае не пленников — из Дриксен: завтра они отправятся навстречу торжественной делегации из кесарии, прибывающей для подписания мирного договора. Завтра Олаф Кальдмеер отправится домой и будет волен воспользоваться подаренной ему свободой, как заблагорассудится. Ротгер не питает никаких иллюзий насчёт того, как долго протянет мирный договор между двумя вечно враждующими державами, и более чем уверен, что Олаф также не отличается склонностью к иллюзорному восприятию реальности. Это понимание и ещё давняя привычка всегда рубить с размаху, не жалея и не оглядываясь, в конце концов заставляют Вальдеса, едва успев показаться дома, отправиться к любимому обрыву над морем. Не туда, куда все обычно приходят потанцевать с девочками — нет, это его особенное, личное место, тщательно укрытое от посторонних глаз деревьями и кажущимся на первый взгляд неприступным скальным выступом. Ротгер нашёл его лет в десять, когда прятался от некстати нагрянувшей тётушки, вознамерившейся во что бы то ни стало«привести ребёнка в приличный вид». С того самого дня и до сих пор девочки были единственными, кто мог отыскать его здесь, и потому Бешеный, особо не таясь, стоит в полный рост на самом берегу обрыва, раскинув руки и позволяя ветру обдувать себя со всех сторон, и смеётся, громко и искренне. Как в день, когда из моря не вернулся отец; как в день, когда умерла мама; как в день, когда он должен был впервые выйти в море; как в день, когда он получил свой корабль; как он хотел бы сделать в день, когда узнал о гибели дядюшки Вейзеля, но был уже слишком далеко от Хексберг для этого. Внизу в красном закатном свете беснуется море, и Ротгеру кажется, что это — именно то, что ему сейчас больше всего нужно. До тех пор, пока одна из девочек, ласково растрепав ему волосы, не шепчет лёгким ветерком прямо в ухо:
— Твой якорь здесь.
А затем за спиной раздаются шаги.
Иногда кэцхен любят и ненавидят какого-нибудь человека. Это случается очень редко, потому что обычно люди не волнуют их вовсе: с некоторыми из них приятно потанцевать, с некоторыми можно танцевать дольше, чем с другими — но это всё временно и эфемерно, ведь люди и сами временны и эфемерны. Но иногда с кем-то из них хочется танцевать ещё, ещё и ещё — бесконечно, потому что этот кто-то — такой же, как они: лёгкий, свободный, резкий и непредсказуемый, будто ветер. И тогда они начинают любить его, а вслед за этой любовью приходит понимание, что он вовсе не такой же. Что он смертный. И тогда они ненавидят его так же страстно, как любят, потому что однажды — очень скоро, по меркам бессмертных существ — он оставит их вместе со всей их бессмертной любовью. Ротгера Бешеного Вальдеса кэцхен любят и ненавидят достаточно сильно, чтобы желать ему той же судьбы, что у них, и до самого конца не оставляют надежды, что однажды он перейдёт ту невидимую черту, что отделяет его от его же собственной человечности — и уж тогда они позаботятся о том, чтобы пути назад не было. А потом Бешеный обзаводится якорем. И кэцхен ненавидят их обоих, ведь теперь Вальдес никогда не будет принадлежать им.
Страница 6 из 8
