О свободе и привязанности

И кэцхен любят их обоих — странно, необъяснимо, потому что якорь совсем не похож на тех, с кем они обычно танцуют: якорь крепко стоит двумя ногами на земле, даже когда до этой земли — расстояние глубиной с море, и якорь крепко держит на этой земле Вальдеса, даже когда этот Вальдес готов совсем от неё оторваться и взлететь. Но якорь теперь — это неотъемлемая часть Бешеного, и потому кэцхен любят и его тоже, и потому они не сбрасывают его с опасного обрыва, как бы велико ни было искушение, а показывают дорогу. И остаются подслушивать — уже не потому, что любят или ненавидят, а потому, что от природы любопытны и жадны до человеческих эмоций.

«Я рад тебя видеть», — мог бы сказать Ротгер, но для этого сперва придётся повернуться и увидеть. Поэтому он спрашивает:

— Как ты меня нашёл? — хотя ответ ему уже известен.

— Кажется, одна из твоих ведьм меня проводила, — задумчиво отвечает Олаф, будто он не совсем уверен в чём-то из сказанного: то ли в том, что это была ведьма, то ли в том, что его хотели именно проводить к Вальдесу, когда вели за собой по узкой, едва заметной в сумерках тропинке вдоль крутого обрыва.

— Я думал, ты не можешь их видеть, — всё так же глядя на море, замечает Ротгер. Натянувшийся было до предела невидимый поводок вдруг исчезает, и Вальдес еще не совсем уверен, что ему с этим делать.

— Теперь, видимо, могу, — спокойно отвечает Олаф и усилием воли заставляет себя стоять на месте и не подходить ближе к замершему на самом краю обрыва Вальдесу. Не то чтобы он думает, будто Бешеный собирается оттуда сорваться. Просто ему самому нужно немного времени, чтобы привыкнуть к тому, что он снова может дышать — хотя он прекрасно понимает, что привыкать к этому не стоит, ведь завтра придётся отвыкать обратно. Они оба знают. Оба синхронно делают глубокий вдох. Ротгер резко разворачивается, а Олаф делает шаг вперёд, метки на руках обжигает холодным огнём, воздух заканчивается, все звуки исчезают, время на одно ужасное — восхитительное — мгновение замирает… И всё тут же возвращается обратно — и воздух, и звуки, и течение времени, но теперь, наконец, с правильной силой и мощностью, как будто до этого момента они, сами того не замечая, жили лишь вполсилы.

— Я надеялся, ты придёшь попрощаться, — негромко произносит Кальдмеер, когда пауза несколько затягивается.

Вальдес встряхивается, будто очнувшись, и широко улыбается:

— Не люблю прощания.

— И всё же в прошлый раз ты пришёл, — возвращает ему улыбку Олаф.

— И посмотри, что из этого вышло, — Бешеный с лёгким смешком демонстрирует метку на своей ладони.

С таким аргументом трудно поспорить, и Кальдмеер вдруг ловит себя на том, что смеётся в ответ: тихо, но легко и беззаботно, как умел, наверное, только в детстве. И как из всех знакомых ему взрослых, потрёпанных жизнью и войной людей, умел до сих пор только Ротгер Вальдес.

Они остаются там почти до утра: Вальдес болтает ногами над обрывом, рассказывает обо всём подряд и много смеётся; Олаф сидит возле самого края, рассказывает что-то в ответ и иногда тоже смеётся, но чаще просто улыбается. Им тепло и уютно рядом друг с другом, и ведьмы, сперва неслышно наблюдающие за происходящим, в конце концов, несколько раздражённо хлестнув порывом ветра напоследок, уходят от этого семейного тепла и уюта подальше: такие вещи им не по нутру. Кэцхен ещё возьмут своё, когда от тепла останется только воспоминание.

В город возвращаются перед самым рассветом: Кальдмееру едва-едва достанет времени, чтобы собрать вещи. Вальдес не любит прощания — и поэтому они не прощаются, до самых ворот ведя пустячную беседу, словно назавтра смогут снова встретиться и продолжить её с того момента, на котором остановились. Они могли бы обсудить более серьёзные вещи, чем десятилетней давности проделка Ротгера, едва не стоившая ему всей военной карьеры, или ставшие традицией дружеские розыгрыши, которыми было принято посвящать в члены команды новичков на Ноордкроне. Важные, тяжёлые вопросы, вроде того, как долго протянет мир между Талигом и Дриксен; как быстро Кальдмеер будет восстановлен в должности; и будет ли у них хоть одна возможность увидеться не в качестве врагов в тот краткий промежуток, пока страны будут отходить от одной войны и ещё не успеют замыслить другую — потому что, кажется, даже Руппи не достаёт наивности поверить в то, что мир сохранится надолго. Но никто из них не видит необходимости озвучивать вслух и без того понятные обоим вещи, поэтому они и болтают о пустяках, пока Олаф, наконец, не отворяет калитку и не идёт к дверям, кивнув легкомысленно взмахнувшему рукой в ответ Ротгеру. Он пытается пройти этот последний, самый трудный отрезок пути как можно быстрее, но слышит в спину:

— Олаф! — и замирает с не донесённой до двери рукой.

— Да?

— Мы с Рупертом обсуждали как-то возможность совместного путешествия в Седые Земли.