Фандом: Гарри Поттер. Это был их последний раз… Но они об этом не знали.
Добавить в моё избранное
2 мин, 51 сек 4603
— Нюниус…
Он резко оборачивается. Рука сама тянется за палочкой — старая, еще школьная привычка. Которая никогда не помогала — с Блэком тягаться было бесполезно. Всегда.
— Испугался, Нюниус?
— Отвали, Блэк!
Почему Блэк стал псом? Он похож на большого кота — то сытого, объевшегося сливок, то ободранного и голодного. Грациозного, хищного, опасного зверя, всегда опасного, особенно сейчас, когда он подходит медленно, лениво, готовый прыгнуть в любой момент, а серые глаза блестят скучающим безумием из-под отросшей гривы черных волос.
— А ты как был грубияном, так и остался, Нюнчик, да? Совсем не изменился…
Одно резкое движение — и он прижат к стене, плотно, всем сильным, горячим телом, руки стиснуты крепкой хваткой; Блэк жарко дышит ему в шею, по-собачьи зарываясь носом в волосы. Если закрыть глаза, можно представить, что они снова в школе, где днем — для всех — была вражда и бесконечные стычки, а ночью после отбоя — только для них двоих — пустые коридоры, истерзанные поцелуями губы, жадно и неумело шарящие под одеждой руки… Что ничего не было — ни предательства, мнимого и настоящего, ни зеленой вспышки. Не было убитых и выживших, не было разнесенных на кровавые ошметки тел… Что он не стал Пожирателем Смерти, а Блэк не провел двенадцать лет в Азкабане. Что они просто школьные враги, которых с неимоверной силой тянет друг у другу.
— Нюниус, — шепчет Блэк ему в волосы, совсем не обидно, и от этого шепота у него мурашки по всему телу. И он знает, что Блэк это чувствует, Блэк всегда его чувствует и пользуется этим. — Слушай, Нюниус… А ты думал обо мне?
— Отвали, Блэк! — он знает, чем все может закончиться для него: Блэк опять околдует, проникнет под кожу, заполнит собой… И исчезнет, оставив его в отчаянии грызть по ночам подушку. — Отвали!
— Как скажешь!
Красиво очерченные губы, вкус которых он помнит до сих пор, искривляются в усмешке, Блэк отпускает его руки, но не отходит, продолжая держать: глазами, в которых за весельем прячется безумие, дыханьем на щеке, жаром напряженного тела, красноречивой твердостью, касающейся бедра. Как держал все эти годы.
— Отвалить? Уверен, Нюниус? Точно уверен?
Вместо ответа он тянется к улыбающимся губам — прикусывает нижнюю, сильно, почти до крови, так, чтобы причинить боль, чтобы услышать, как Блэк вскрикивает и шипит сквозь зубы.
— Ненавижу! — стонет он, уже сдаваясь рукам, лихорадочно расстегивающим его многочисленные пуговицы. — Я тебя ненавижу, Блэк!
— Взаимно, Нюниус! Взаимно!
Дальше слова вдруг заканчиваются, оказываются лишними. Их заменяют сдерживаемые стоны, шорох стаскиваемой одежды, быстрое хриплое дыхание. Он разворачивается, упирается руками в стену, шире разводит ноги… Потом он пожалеет об этом, да. Потом будут бессонные ночи, когда он будет по капле выдавливать Блэка из своей памяти. Потом — не сейчас. А сейчас — торопливо растягивающие его пальцы, язык Блэка на его ягодицах, резкое, болезненное проникновение, сильные ритмичные толчки, руки, сжимающие его плечи, нежно гладящие спину… Шепот прямо в ухо:
— Никого, Нюнчик, слышишь? Все эти годы — никого! После тебя… Никого!
«У меня тоже, Блэк», — хочет сказать он, но не говорит, только сильнее подается навстречу, принимая в себя, впитывая, вбирая — до конца, который обрушивается внезапно, заставляя выгнуться в пояснице, до крови прикусить губу, вцепиться пальцами в стену, ломая ногти. Еще несколько толчков сзади — и Блэк рычит ему в ухо, содрогаясь всем телом.
Они стоят, молча, тяжело дыша. Блэк прижимается к нему, горячий, большой, волосы на груди щекочут голую спину.
— Зачем? — спрашивает он тихо, но знает, что Блэк слышит. — Зачем ты снова?
— Нюниус…
— Отпусти. Отвали, Блэк!
Теперь Блэк послушно отступает в сторону, отпускает его. Он быстро одевается и уходит, не оглядываясь, обещая себе, что это был последний раз.
Он еще не знает, что сдержит свое обещание…
Он резко оборачивается. Рука сама тянется за палочкой — старая, еще школьная привычка. Которая никогда не помогала — с Блэком тягаться было бесполезно. Всегда.
— Испугался, Нюниус?
— Отвали, Блэк!
Почему Блэк стал псом? Он похож на большого кота — то сытого, объевшегося сливок, то ободранного и голодного. Грациозного, хищного, опасного зверя, всегда опасного, особенно сейчас, когда он подходит медленно, лениво, готовый прыгнуть в любой момент, а серые глаза блестят скучающим безумием из-под отросшей гривы черных волос.
— А ты как был грубияном, так и остался, Нюнчик, да? Совсем не изменился…
Одно резкое движение — и он прижат к стене, плотно, всем сильным, горячим телом, руки стиснуты крепкой хваткой; Блэк жарко дышит ему в шею, по-собачьи зарываясь носом в волосы. Если закрыть глаза, можно представить, что они снова в школе, где днем — для всех — была вражда и бесконечные стычки, а ночью после отбоя — только для них двоих — пустые коридоры, истерзанные поцелуями губы, жадно и неумело шарящие под одеждой руки… Что ничего не было — ни предательства, мнимого и настоящего, ни зеленой вспышки. Не было убитых и выживших, не было разнесенных на кровавые ошметки тел… Что он не стал Пожирателем Смерти, а Блэк не провел двенадцать лет в Азкабане. Что они просто школьные враги, которых с неимоверной силой тянет друг у другу.
— Нюниус, — шепчет Блэк ему в волосы, совсем не обидно, и от этого шепота у него мурашки по всему телу. И он знает, что Блэк это чувствует, Блэк всегда его чувствует и пользуется этим. — Слушай, Нюниус… А ты думал обо мне?
— Отвали, Блэк! — он знает, чем все может закончиться для него: Блэк опять околдует, проникнет под кожу, заполнит собой… И исчезнет, оставив его в отчаянии грызть по ночам подушку. — Отвали!
— Как скажешь!
Красиво очерченные губы, вкус которых он помнит до сих пор, искривляются в усмешке, Блэк отпускает его руки, но не отходит, продолжая держать: глазами, в которых за весельем прячется безумие, дыханьем на щеке, жаром напряженного тела, красноречивой твердостью, касающейся бедра. Как держал все эти годы.
— Отвалить? Уверен, Нюниус? Точно уверен?
Вместо ответа он тянется к улыбающимся губам — прикусывает нижнюю, сильно, почти до крови, так, чтобы причинить боль, чтобы услышать, как Блэк вскрикивает и шипит сквозь зубы.
— Ненавижу! — стонет он, уже сдаваясь рукам, лихорадочно расстегивающим его многочисленные пуговицы. — Я тебя ненавижу, Блэк!
— Взаимно, Нюниус! Взаимно!
Дальше слова вдруг заканчиваются, оказываются лишними. Их заменяют сдерживаемые стоны, шорох стаскиваемой одежды, быстрое хриплое дыхание. Он разворачивается, упирается руками в стену, шире разводит ноги… Потом он пожалеет об этом, да. Потом будут бессонные ночи, когда он будет по капле выдавливать Блэка из своей памяти. Потом — не сейчас. А сейчас — торопливо растягивающие его пальцы, язык Блэка на его ягодицах, резкое, болезненное проникновение, сильные ритмичные толчки, руки, сжимающие его плечи, нежно гладящие спину… Шепот прямо в ухо:
— Никого, Нюнчик, слышишь? Все эти годы — никого! После тебя… Никого!
«У меня тоже, Блэк», — хочет сказать он, но не говорит, только сильнее подается навстречу, принимая в себя, впитывая, вбирая — до конца, который обрушивается внезапно, заставляя выгнуться в пояснице, до крови прикусить губу, вцепиться пальцами в стену, ломая ногти. Еще несколько толчков сзади — и Блэк рычит ему в ухо, содрогаясь всем телом.
Они стоят, молча, тяжело дыша. Блэк прижимается к нему, горячий, большой, волосы на груди щекочут голую спину.
— Зачем? — спрашивает он тихо, но знает, что Блэк слышит. — Зачем ты снова?
— Нюниус…
— Отпусти. Отвали, Блэк!
Теперь Блэк послушно отступает в сторону, отпускает его. Он быстро одевается и уходит, не оглядываясь, обещая себе, что это был последний раз.
Он еще не знает, что сдержит свое обещание…
