Фандом: Вселенная Майлза Форкосигана. Насколько требователен может быть человек, почти два месяца отсидевший в одиночном заключении? Как проще излечить сердце, которое не на месте? И на каких условиях жена способна отпустить мужа в увольнительную?
Добавить в моё избранное
7 мин, 47 сек 15974
Капитан Иллиан, глава СБ и императорский Голос, был снова свободен.
У него было пять минут в одиночестве, пока он стаскивал с плеч опротивевшую тюремную робу и переодевался в зеленую форму. Мундир тоже пах затхлостью, консервирующим средством и несвободой. Как и он сам, мундир полтора месяца провисел в заточении. Пять минут, чтобы немного посидеть, уткнувшись лицом в ладони, собраться, разгладить морщины усталости на физиономии, успокоить сердцебиение до привычных шестидесяти ударов в минуту. Не укладывается он в норму. Гиподинамия, черт бы ее побрал. Или нервы, черт бы их побрал три раза. Ему как-то удалось сохранить лицо, когда открылась дверь его камеры и вошла охрана. В ту секунду он не знал, с чем именно они пришли; надеялся на освобождение — и логически ждал приговора. Победила, как ни странно, надежда. На императорском указе об освобождении еще чернила не высохли, дверь на свободу была открыта. Следует радоваться и ощущать прилив энергии. Отчего так бухает сердце?
Едва он вышел, уже при мундире и оружии, Эйрел бесцеремонно взял его за плечи и придирчиво повертел, словно удостоверяясь, что ему выдали того, кого нужно.
— Пойдем, — сказал он коротко. — Ты мне нужен.
— Случилось что-то? — Он на секунду притормозил.
— Ничего, — Эйрел ухватил его за локоть, подталкивая к лестнице. — Майлз оправдан, все живы-здоровы, все сохранили головы на плечах, не считая Фордрозды. Он, конечно, зажег. Достать игольник… в присутствии императора… при всем Совете… С овцой на Главной площади не вышло бы лучше. Блин.
— Заряженный игольник? — не мог не переспросить Иллиан.
— А какая разница?
— Мне — есть, если я опять вступаю в должность.
— Заряженный.
— О, блин.
— Получился еще тот балет. Члены Совета выступили так слаженно, словно репетировали последние два года. Не тормози, иди, я все расскажу тебе в машине.
— Мы куда-то едем? -запоздало сообразил Иллиан, когда из лифта они повернули к выходу.
— Летим. В Форкосиган-Сюрло. — Эйрел придержал перед ним дверь.
— Погоди, — слабо возмутился он. — У меня работа. Мне надо к себе в кабинет.
— Обойдется без тебя твой кабинет еще на сутки. И без меня империя обойдется, если на то пошло. Я тебя реквизирую.
— Зачем? — глупо переспросил Иллиан. Темный поляризованный колпак флайера, стоящего на площадке у самых ворот, был открыт, точно огромная черно-белая чайка приподняла крыло. Форкосиган настойчиво подпихнул его в спину, и он приземлился на сиденье. Дверца закрылась, отрезая от них внешний мир.
— Потому что на тебе лица нет, а у меня сердце не на месте! — рявкнул Эйрел. — Или наоборот, точно не знаю. Ну-ка, обними меня! — И, сграбастав его в объятия, на мгновение притиснул к себе. Горячее, плотное тело пахло напряжением и перегоревшим страхом, иначе это нельзя было назвать. Потом он отстранил Иллиана на расстояние вытянутой руки, придерживая за плечи, и произнес членораздельно и веско: — Я больше не позволю тебя у меня отнять. Ты — мой.
— Твой. Но все обошлось же.
— Я, знаешь ли, слишком привык видеть тебя не только на службе, но и у себя дома. И не подозревал, какую черную дыру проделает твое отсутствие в моей картине мира. — Теплая жесткая ладонь с плеча Иллиана сдвинулась на шею, чуть выше кромки воротника, придерживая, не давая отстраниться. — Ты — тоже моя семья. Есть и был, все эти годы. Ты ведь помнишь об этом.
— Помню, — кивнул Иллиан. А сердце опять стучит, проклятое, совершенно некстати.
— У тебя хорошая память, — усмехнулся Эйрел, не отпуская его, не разжимая даже стиснутых пальцев. — И ты должен помнить, что все эти годы был для меня больше, чем просто друг и соратник.
А вот это уже запрещенный прием. Что было восемнадцать лет назад, то быльем поросло, как говорит пословица, даром что помнилось скрупулезно до каждого жеста и вздоха. Перегорело на их общее дело, так, иногда вспыхивало его личными языками пламени под пеплом…
— И это помню. — Иллиан накрыл его ладонь своею. — А еще то, что ты — женатый человек, и твоей жене такие воспоминания точно не понравились бы.
— Корделия — не обычная женщина.
— Знаю. Оттого я еще меньше хотел бы ее сердить.
— Я не изменяю жене, — сказал Эйрел просто. И глаз отводить не собирался.
— Ну да, — Иллиан беспомощно покивал. Можно подумать, ему требовалось слышать эту банальность произнесенной вслух. «За то я тебя и люблю», — хотел сказать он, но решил, что с сантиментами сейчас и так перебор.
— Час назад, — ровно сообщил ему Эйрел, — она, сидя рядом со мной — вот так близко, как сейчас ты — и глядя мне прямо в глаза, заявила, что сегодня это не будет изменой и что она дает мне свое разрешение.
Иллиан сглотнул.
— На что?
— На то, что когда-то было у нас с тобой, пока я не женился, Саймон, и в чем я ей признался после свадьбы.
У него было пять минут в одиночестве, пока он стаскивал с плеч опротивевшую тюремную робу и переодевался в зеленую форму. Мундир тоже пах затхлостью, консервирующим средством и несвободой. Как и он сам, мундир полтора месяца провисел в заточении. Пять минут, чтобы немного посидеть, уткнувшись лицом в ладони, собраться, разгладить морщины усталости на физиономии, успокоить сердцебиение до привычных шестидесяти ударов в минуту. Не укладывается он в норму. Гиподинамия, черт бы ее побрал. Или нервы, черт бы их побрал три раза. Ему как-то удалось сохранить лицо, когда открылась дверь его камеры и вошла охрана. В ту секунду он не знал, с чем именно они пришли; надеялся на освобождение — и логически ждал приговора. Победила, как ни странно, надежда. На императорском указе об освобождении еще чернила не высохли, дверь на свободу была открыта. Следует радоваться и ощущать прилив энергии. Отчего так бухает сердце?
Едва он вышел, уже при мундире и оружии, Эйрел бесцеремонно взял его за плечи и придирчиво повертел, словно удостоверяясь, что ему выдали того, кого нужно.
— Пойдем, — сказал он коротко. — Ты мне нужен.
— Случилось что-то? — Он на секунду притормозил.
— Ничего, — Эйрел ухватил его за локоть, подталкивая к лестнице. — Майлз оправдан, все живы-здоровы, все сохранили головы на плечах, не считая Фордрозды. Он, конечно, зажег. Достать игольник… в присутствии императора… при всем Совете… С овцой на Главной площади не вышло бы лучше. Блин.
— Заряженный игольник? — не мог не переспросить Иллиан.
— А какая разница?
— Мне — есть, если я опять вступаю в должность.
— Заряженный.
— О, блин.
— Получился еще тот балет. Члены Совета выступили так слаженно, словно репетировали последние два года. Не тормози, иди, я все расскажу тебе в машине.
— Мы куда-то едем? -запоздало сообразил Иллиан, когда из лифта они повернули к выходу.
— Летим. В Форкосиган-Сюрло. — Эйрел придержал перед ним дверь.
— Погоди, — слабо возмутился он. — У меня работа. Мне надо к себе в кабинет.
— Обойдется без тебя твой кабинет еще на сутки. И без меня империя обойдется, если на то пошло. Я тебя реквизирую.
— Зачем? — глупо переспросил Иллиан. Темный поляризованный колпак флайера, стоящего на площадке у самых ворот, был открыт, точно огромная черно-белая чайка приподняла крыло. Форкосиган настойчиво подпихнул его в спину, и он приземлился на сиденье. Дверца закрылась, отрезая от них внешний мир.
— Потому что на тебе лица нет, а у меня сердце не на месте! — рявкнул Эйрел. — Или наоборот, точно не знаю. Ну-ка, обними меня! — И, сграбастав его в объятия, на мгновение притиснул к себе. Горячее, плотное тело пахло напряжением и перегоревшим страхом, иначе это нельзя было назвать. Потом он отстранил Иллиана на расстояние вытянутой руки, придерживая за плечи, и произнес членораздельно и веско: — Я больше не позволю тебя у меня отнять. Ты — мой.
— Твой. Но все обошлось же.
— Я, знаешь ли, слишком привык видеть тебя не только на службе, но и у себя дома. И не подозревал, какую черную дыру проделает твое отсутствие в моей картине мира. — Теплая жесткая ладонь с плеча Иллиана сдвинулась на шею, чуть выше кромки воротника, придерживая, не давая отстраниться. — Ты — тоже моя семья. Есть и был, все эти годы. Ты ведь помнишь об этом.
— Помню, — кивнул Иллиан. А сердце опять стучит, проклятое, совершенно некстати.
— У тебя хорошая память, — усмехнулся Эйрел, не отпуская его, не разжимая даже стиснутых пальцев. — И ты должен помнить, что все эти годы был для меня больше, чем просто друг и соратник.
А вот это уже запрещенный прием. Что было восемнадцать лет назад, то быльем поросло, как говорит пословица, даром что помнилось скрупулезно до каждого жеста и вздоха. Перегорело на их общее дело, так, иногда вспыхивало его личными языками пламени под пеплом…
— И это помню. — Иллиан накрыл его ладонь своею. — А еще то, что ты — женатый человек, и твоей жене такие воспоминания точно не понравились бы.
— Корделия — не обычная женщина.
— Знаю. Оттого я еще меньше хотел бы ее сердить.
— Я не изменяю жене, — сказал Эйрел просто. И глаз отводить не собирался.
— Ну да, — Иллиан беспомощно покивал. Можно подумать, ему требовалось слышать эту банальность произнесенной вслух. «За то я тебя и люблю», — хотел сказать он, но решил, что с сантиментами сейчас и так перебор.
— Час назад, — ровно сообщил ему Эйрел, — она, сидя рядом со мной — вот так близко, как сейчас ты — и глядя мне прямо в глаза, заявила, что сегодня это не будет изменой и что она дает мне свое разрешение.
Иллиан сглотнул.
— На что?
— На то, что когда-то было у нас с тобой, пока я не женился, Саймон, и в чем я ей признался после свадьбы.
Страница 1 из 3
