Фандом: Вселенная Майлза Форкосигана. Насколько требователен может быть человек, почти два месяца отсидевший в одиночном заключении? Как проще излечить сердце, которое не на месте? И на каких условиях жена способна отпустить мужа в увольнительную?
Добавить в моё избранное
7 мин, 47 сек 15975
Даже не разрешение. Она, знаешь ли, велела мне и попросила тебя…
— Хорошо, что не наоборот.
Форкосиган усмехнулся:
— Корделия могла бы. Так вот, она сказала, что дает нам отпуск на сутки и просит по истечении этих суток вернуть ей мужа и друга такими, как они были всегда. Всякий раз, когда ей этого хочется, эта женщина делает меня, как мальчишку. Общеизвестно, какой я подкаблучник; я не посмею ее ослушаться.
Иллиан проговорил ровно, как только мог:
— Тебе не кажется, что она ошибается в… выбранных средствах?
— В том-то и дело, что нет. — Эйрел вздохнул. — Знаешь, я недавно вдруг почувствовал, что теряю себя самого. Я… я оказался неполон без людей, которые мне дороги, если мне грозит их навсегда потерять. И это не только Корделия. А еще мой сын. И ты. Когда я понял, что теряю тебя, я по-настоящему перепугался.
Он помолчал. Иллиан затих, боясь сбить его с трудом выталкиваемый наружу монолог.
— … Знаешь, все женщины — ведьмы, и Корделия — не последняя из них: она это ощутила. И поняла, бояться можно только потери того, кого любишь. Она заявила мне, что физическая верность — это, конечно, прекрасно, но с ее стороны было бы нечестно прибавлять к моим страхам еще один. Какой, удивился я, и она ответила: страх нарушить данное ей слово, поддавшись собственным чувствам. Корделия знает, что была позже, чем то, что когда-то случилось было между нами. И она … уважает наши … да, чувства, ч-черт. И тебя за то, что любил меня все эти годы и не вставал между нами. Так что жена дала мне увольнительную на сутки, а чтобы я не сомневался, еще и сняла с моего пальца кольцо и убрала куда-то к себе. Вот.
Эйрел обессиленно выдохнул, сделал паузу и проговорил уже решительно:
— Но я не хочу ложиться с тобой в постель просто потому, что это считает правильным моя жена!
— А что, лучше не делать этого только потому, что она считает это правильным? — возразил Иллиан, чувствуя, как камень падает с души, и невольно расплываясь в улыбке.
— Ну уж нет. Я больше всего на свете хочу ощутить себя с тобой единым целым… и это не худший способ, — заявил Эйрел решительно и полез целоваться.
Поцелуй получился крепкий, глубокий и затяжной, как прыжок с гравипарашютом.
— От тебя пахнет тюрьмой, — заявил Эйрел, отдышавшись.
— Да? — Иллиан облизнул губы.
— Обычно у тебя другой одеколон.
— Не знал раньше, что ты обращаешь на это внимание. Ну, извини.
— Не за что. Меня это заводит. Человек, который месяц просидел в одиночке…
— … Со связанными за спиной руками?
— Под круглосуточным наблюдением камер, этого хватит. Такой человек обычно очень голоден и весьма нетребователен.
— Я требователен. Из ста с лишним миллионов барраярцев, за минусом младенцев, женщин и стариков, меня устраивает только один. Ты. — Иллиан притянул Эйрела поближе.
— Еще немного, и можешь записывать в старики меня.
— Заткнись и не говори глупостей. — Они жадно поцеловались еще раз — самый естественный способ заставить Форкосигана замолчать, против которого тот не возражал. Не открывая глаз, Иллиан прибавил: — За эти годы ты совсем не изменился.
— Ты тоже. И губы такие же на вкус, они пахнут только тобой. Мой.
— Скоро буду, — пообещал Иллиан, расплываясь в улыбке. Он вдруг ощутил себя легким, как воздушный шарик. Что за черт, ведь ни воздушных ям, ни пологой траектории суборбитального полета, а сердце прыгает где-то в горле…
— Что, дашь лучшему другу и командиру по старой памяти?
— На память, — выдохнул Иллиан, — не жалуюсь.
— Угу. Хотя вообще-то это у меня все эти годы мужика не было. Надеюсь, ты не можешь сказать про себя того же?
— Я вообще не собираюсь об этом говорить.
— Молодец…
Несем чушь и детский лепет, подумал он. Как два влюбленных подростка на заднем сиденье машины. Тискаемся, задыхаясь от счастья. А всего-то возможности — зарыться пальцами в волосы, расстегнуть крючок на вороте мундира, прикусить мочку уха, и целоваться, целоваться, чувствуя с неловкостью, что в штанах уже стоит твердо, как ствол, несмотря на возраст и неподходящее место. Скорее бы посадка. Кажется, машина пошла вниз.
— Приходи в себя. Не дело это, выбираться на люди с такой блаженной рожей, чтобы всем было ясно, чем мы тут занимались.
— А-а… как? — хрипло переспросил Эйрел.
— Подумай про футбол, — посоветовал Иллиан и сглотнул, пытаясь вернуть на собственную физиономию привычную маску. Получалось с трудом.
— Футбол? А это что такое?
— Ну, такие две дюжины симпатичных парней с мячиком.
— И с голыми коленками? — Эйрел вдруг расхохотался так, что слышно было, наверное и в звукоизолированной водительской кабине. — Сразу видно… ох… недавнего арестанта. О чем ты только думаешь?
— Хорошо, что не наоборот.
Форкосиган усмехнулся:
— Корделия могла бы. Так вот, она сказала, что дает нам отпуск на сутки и просит по истечении этих суток вернуть ей мужа и друга такими, как они были всегда. Всякий раз, когда ей этого хочется, эта женщина делает меня, как мальчишку. Общеизвестно, какой я подкаблучник; я не посмею ее ослушаться.
Иллиан проговорил ровно, как только мог:
— Тебе не кажется, что она ошибается в… выбранных средствах?
— В том-то и дело, что нет. — Эйрел вздохнул. — Знаешь, я недавно вдруг почувствовал, что теряю себя самого. Я… я оказался неполон без людей, которые мне дороги, если мне грозит их навсегда потерять. И это не только Корделия. А еще мой сын. И ты. Когда я понял, что теряю тебя, я по-настоящему перепугался.
Он помолчал. Иллиан затих, боясь сбить его с трудом выталкиваемый наружу монолог.
— … Знаешь, все женщины — ведьмы, и Корделия — не последняя из них: она это ощутила. И поняла, бояться можно только потери того, кого любишь. Она заявила мне, что физическая верность — это, конечно, прекрасно, но с ее стороны было бы нечестно прибавлять к моим страхам еще один. Какой, удивился я, и она ответила: страх нарушить данное ей слово, поддавшись собственным чувствам. Корделия знает, что была позже, чем то, что когда-то случилось было между нами. И она … уважает наши … да, чувства, ч-черт. И тебя за то, что любил меня все эти годы и не вставал между нами. Так что жена дала мне увольнительную на сутки, а чтобы я не сомневался, еще и сняла с моего пальца кольцо и убрала куда-то к себе. Вот.
Эйрел обессиленно выдохнул, сделал паузу и проговорил уже решительно:
— Но я не хочу ложиться с тобой в постель просто потому, что это считает правильным моя жена!
— А что, лучше не делать этого только потому, что она считает это правильным? — возразил Иллиан, чувствуя, как камень падает с души, и невольно расплываясь в улыбке.
— Ну уж нет. Я больше всего на свете хочу ощутить себя с тобой единым целым… и это не худший способ, — заявил Эйрел решительно и полез целоваться.
Поцелуй получился крепкий, глубокий и затяжной, как прыжок с гравипарашютом.
— От тебя пахнет тюрьмой, — заявил Эйрел, отдышавшись.
— Да? — Иллиан облизнул губы.
— Обычно у тебя другой одеколон.
— Не знал раньше, что ты обращаешь на это внимание. Ну, извини.
— Не за что. Меня это заводит. Человек, который месяц просидел в одиночке…
— … Со связанными за спиной руками?
— Под круглосуточным наблюдением камер, этого хватит. Такой человек обычно очень голоден и весьма нетребователен.
— Я требователен. Из ста с лишним миллионов барраярцев, за минусом младенцев, женщин и стариков, меня устраивает только один. Ты. — Иллиан притянул Эйрела поближе.
— Еще немного, и можешь записывать в старики меня.
— Заткнись и не говори глупостей. — Они жадно поцеловались еще раз — самый естественный способ заставить Форкосигана замолчать, против которого тот не возражал. Не открывая глаз, Иллиан прибавил: — За эти годы ты совсем не изменился.
— Ты тоже. И губы такие же на вкус, они пахнут только тобой. Мой.
— Скоро буду, — пообещал Иллиан, расплываясь в улыбке. Он вдруг ощутил себя легким, как воздушный шарик. Что за черт, ведь ни воздушных ям, ни пологой траектории суборбитального полета, а сердце прыгает где-то в горле…
— Что, дашь лучшему другу и командиру по старой памяти?
— На память, — выдохнул Иллиан, — не жалуюсь.
— Угу. Хотя вообще-то это у меня все эти годы мужика не было. Надеюсь, ты не можешь сказать про себя того же?
— Я вообще не собираюсь об этом говорить.
— Молодец…
Несем чушь и детский лепет, подумал он. Как два влюбленных подростка на заднем сиденье машины. Тискаемся, задыхаясь от счастья. А всего-то возможности — зарыться пальцами в волосы, расстегнуть крючок на вороте мундира, прикусить мочку уха, и целоваться, целоваться, чувствуя с неловкостью, что в штанах уже стоит твердо, как ствол, несмотря на возраст и неподходящее место. Скорее бы посадка. Кажется, машина пошла вниз.
— Приходи в себя. Не дело это, выбираться на люди с такой блаженной рожей, чтобы всем было ясно, чем мы тут занимались.
— А-а… как? — хрипло переспросил Эйрел.
— Подумай про футбол, — посоветовал Иллиан и сглотнул, пытаясь вернуть на собственную физиономию привычную маску. Получалось с трудом.
— Футбол? А это что такое?
— Ну, такие две дюжины симпатичных парней с мячиком.
— И с голыми коленками? — Эйрел вдруг расхохотался так, что слышно было, наверное и в звукоизолированной водительской кабине. — Сразу видно… ох… недавнего арестанта. О чем ты только думаешь?
Страница 2 из 3
