Фандом: Ориджиналы. Родная мать в упор не замечает, что он парень, но хотя бы сшила вместо красного чепчика голубой. И к нелюбимой бабке с корзиной пирожков ему тоже придется пройтись, и даже Серого Волка встретить. Но, к счастью, он будет не один. Накануне путешествия к занемогшей старушенции он отправится в свой любимый андерграунд-бар посреди леса, найдет себе там принцессу Златовласку, а также вдоволь приключений на буйную задницу.
Добавить в моё избранное
172 мин, 35 сек 3971
Конечно, ты не стал рьяно открещиваться от него в своём признании — ты просто его не упомянул. Неужели стал импотентом? Тебя не возбудит упругая персиковая попа какого-нибудь несовершеннолетнего пажа, который наклонится поцеловать сюзерену руку? Тебя не мучает по утрам стояк? Ты перестал думать о моих торчащих ключицах? Больше не хочешь оттянуть мне трусы сбоку на одно бедро, запустить под них мокрый нетерпеливый язык?
Ангел побледнел, отнял руку и спрятал за спину.
— Нет, ты сволочь…
— Один недостаток у меня нашелся, прекрасно, — Ксавьер широко улыбнулся и заложил обе свои руки за спину. Лежал нагишом на окончательно смявшемся полотенце и пялился в свод алькова. — Еще и поразительно похожий на твой.
— Какая новость, да, я хочу трахаться! И я не стану лицемерить, что возбуждение вызываешь только ты! Вокруг были и будут красивые юноши, если их оголить и толкнуть ко мне, я не останусь спокоен — особенно если замечу в их глазах мольбу и похоть. И я вообще привык ходить со стояком в силу возраста и дурости, как-то справляюсь с этим и не жалуюсь.
— Так в чем же причина? Почему я?
— Потому что осознанно я хочу тебя. Наяву. И трахаюсь с тобой даже во сне, не с каким-то сраным пажем, а с тобой. Сплю и вижу. Потому что ты откровенно мучаешь меня собой не раздеваясь и не кидаясь в объятья. Потому что из-за тебя стояк особенно жесткий и болезненный. И теперь я привыкаю к боли в паху, а не к наслаждениям, в силу того, что не готов променять секс с тобой на секс с кем-то другим. Я согласен корчиться от боли и ждать, пока ты соизволишь. Доверишься. Покажешь свои проклятые ключицы в расстегнутом вороте сатиновой рубахи, обратно спрячешь и пройдешь мимо. Посмеешься над тем, как закатываются мои глаза и закусываются губы — от спазмов — и дальше займешься неотложными делами королевства.
— Неправда! — он подскочил, ложась вплотную. Вжался в Ангела, сполна и с удовольствием прочувствовав обжигание пульса в его промежности. — Я не смеюсь. Я менее темпераментный, мне легче контролировать и обуздывать свои желания. А вот ты — совершенно необузданный. И, Будда свидетель, как же мне это нравится, как прёт, как крышу рвёт… — он быстро облизал алые губы Шапкина, заставив их удивленно приоткрыться. — Энджи, я хочу тебя не реже и не меньше, но моя похоть чаще бьется в голове, а не между ног. И всякий раз мне нужно, чтобы ты переводил ее куда надо. Переводил мою кровь… в более подходящее место. В правильное. Ведь на самом деле я неправильный, я ущербный: я в самом сочном возрасте, когда нужно думать не головой, а яйцами, а я не могу. Что же будет потом, лет в тридцать? Если в пятнадцать ты должен будить меня, тормошить и поджигать собой. Только ты меня и способен воспламенить и сжечь. Безумие в твоих глазах заводит меня больше, чем ласки ртом внизу. И когда ты делаешь меня… возбужденным, я готов зарыдать — от страха, что следующего раза не будет, что тот наглый паж заинтересует тебя сильнее. Ну вдруг у него кость тоньше, ключицы соблазнительнее выпирают…
— Жареные русалки, пажа ты сам выдумал для примера, и ты идиот, — Ангел сделал сосредоточенное лицо, заново привлекая внимание. Театрально засунул руки ему в воображаемые штаны, оттянул под ними не менее иллюзорные трусы и нарочито медленно закатил глаза, оглаживая и сминая маленькие ягодицы. Прошептал: — Ты самый тонкий и худощавый. Самый белоснежный. Самый нежнокожий и лакомый, вызывающий неконтролируемый аппетит и слюноотделение у всех официально зарегистрированных сексуальных маньяков, насильников и серийных убийц. И не потому, что у меня помутился рассудок от желания засадить тебе или, наоборот, я хладнокровно вешаю лапшу на уши (от всё того же желания крепче засадить тебе), а потому что ты принц. И твои ключицы — главная гордость королевства, его золотой и платиновый стандарт. Мы не в сказке, а в учебнике анатомии, забыл? И ты центральный персонаж, образец для врачей, самая последняя грань между здоровьем и анорексией, твои жизненные показатели — нижний предел, благодаря которому они будут знать, кого лечить и как лечить — когда-нибудь в будущем, с технологиями, превосходящими воображение всех, кроме разве что Джинна.
— Значит, ты…
— Влюбился в эталон, какая наглость. А почему? Потому что я эгоист и хочу иметь самое лучшее.
— Нет. Это учебник не анатомии. То есть… и анатомии тоже, это…
— Давай уже заткнемся и отсосём друг другу, пока я не взорвался.
— Какой же ты урод моральный, — Ксавьер расстегнул ему ширинку туго врезавшихся в тело штанов и отодвинулся, выбирая место между подушками, чтобы лечь удобнее.
— Знаю. Но тебе нравится засовывать член этому уроду в рот, а потом притворяться, что ты торопливо хочешь целоваться, а на самом деле — слизываешь с его языка свою тёплую сперму вместе с его слюной.
— Бллин, Энджи, я же сейчас сбегу к чертям! К викингам!
— Не сбежишь, ты недостаточно покраснел для этого.
Ангел побледнел, отнял руку и спрятал за спину.
— Нет, ты сволочь…
— Один недостаток у меня нашелся, прекрасно, — Ксавьер широко улыбнулся и заложил обе свои руки за спину. Лежал нагишом на окончательно смявшемся полотенце и пялился в свод алькова. — Еще и поразительно похожий на твой.
— Какая новость, да, я хочу трахаться! И я не стану лицемерить, что возбуждение вызываешь только ты! Вокруг были и будут красивые юноши, если их оголить и толкнуть ко мне, я не останусь спокоен — особенно если замечу в их глазах мольбу и похоть. И я вообще привык ходить со стояком в силу возраста и дурости, как-то справляюсь с этим и не жалуюсь.
— Так в чем же причина? Почему я?
— Потому что осознанно я хочу тебя. Наяву. И трахаюсь с тобой даже во сне, не с каким-то сраным пажем, а с тобой. Сплю и вижу. Потому что ты откровенно мучаешь меня собой не раздеваясь и не кидаясь в объятья. Потому что из-за тебя стояк особенно жесткий и болезненный. И теперь я привыкаю к боли в паху, а не к наслаждениям, в силу того, что не готов променять секс с тобой на секс с кем-то другим. Я согласен корчиться от боли и ждать, пока ты соизволишь. Доверишься. Покажешь свои проклятые ключицы в расстегнутом вороте сатиновой рубахи, обратно спрячешь и пройдешь мимо. Посмеешься над тем, как закатываются мои глаза и закусываются губы — от спазмов — и дальше займешься неотложными делами королевства.
— Неправда! — он подскочил, ложась вплотную. Вжался в Ангела, сполна и с удовольствием прочувствовав обжигание пульса в его промежности. — Я не смеюсь. Я менее темпераментный, мне легче контролировать и обуздывать свои желания. А вот ты — совершенно необузданный. И, Будда свидетель, как же мне это нравится, как прёт, как крышу рвёт… — он быстро облизал алые губы Шапкина, заставив их удивленно приоткрыться. — Энджи, я хочу тебя не реже и не меньше, но моя похоть чаще бьется в голове, а не между ног. И всякий раз мне нужно, чтобы ты переводил ее куда надо. Переводил мою кровь… в более подходящее место. В правильное. Ведь на самом деле я неправильный, я ущербный: я в самом сочном возрасте, когда нужно думать не головой, а яйцами, а я не могу. Что же будет потом, лет в тридцать? Если в пятнадцать ты должен будить меня, тормошить и поджигать собой. Только ты меня и способен воспламенить и сжечь. Безумие в твоих глазах заводит меня больше, чем ласки ртом внизу. И когда ты делаешь меня… возбужденным, я готов зарыдать — от страха, что следующего раза не будет, что тот наглый паж заинтересует тебя сильнее. Ну вдруг у него кость тоньше, ключицы соблазнительнее выпирают…
— Жареные русалки, пажа ты сам выдумал для примера, и ты идиот, — Ангел сделал сосредоточенное лицо, заново привлекая внимание. Театрально засунул руки ему в воображаемые штаны, оттянул под ними не менее иллюзорные трусы и нарочито медленно закатил глаза, оглаживая и сминая маленькие ягодицы. Прошептал: — Ты самый тонкий и худощавый. Самый белоснежный. Самый нежнокожий и лакомый, вызывающий неконтролируемый аппетит и слюноотделение у всех официально зарегистрированных сексуальных маньяков, насильников и серийных убийц. И не потому, что у меня помутился рассудок от желания засадить тебе или, наоборот, я хладнокровно вешаю лапшу на уши (от всё того же желания крепче засадить тебе), а потому что ты принц. И твои ключицы — главная гордость королевства, его золотой и платиновый стандарт. Мы не в сказке, а в учебнике анатомии, забыл? И ты центральный персонаж, образец для врачей, самая последняя грань между здоровьем и анорексией, твои жизненные показатели — нижний предел, благодаря которому они будут знать, кого лечить и как лечить — когда-нибудь в будущем, с технологиями, превосходящими воображение всех, кроме разве что Джинна.
— Значит, ты…
— Влюбился в эталон, какая наглость. А почему? Потому что я эгоист и хочу иметь самое лучшее.
— Нет. Это учебник не анатомии. То есть… и анатомии тоже, это…
— Давай уже заткнемся и отсосём друг другу, пока я не взорвался.
— Какой же ты урод моральный, — Ксавьер расстегнул ему ширинку туго врезавшихся в тело штанов и отодвинулся, выбирая место между подушками, чтобы лечь удобнее.
— Знаю. Но тебе нравится засовывать член этому уроду в рот, а потом притворяться, что ты торопливо хочешь целоваться, а на самом деле — слизываешь с его языка свою тёплую сперму вместе с его слюной.
— Бллин, Энджи, я же сейчас сбегу к чертям! К викингам!
— Не сбежишь, ты недостаточно покраснел для этого.
Страница 43 из 48
