Фандом: Ориджиналы. Родная мать в упор не замечает, что он парень, но хотя бы сшила вместо красного чепчика голубой. И к нелюбимой бабке с корзиной пирожков ему тоже придется пройтись, и даже Серого Волка встретить. Но, к счастью, он будет не один. Накануне путешествия к занемогшей старушенции он отправится в свой любимый андерграунд-бар посреди леса, найдет себе там принцессу Златовласку, а также вдоволь приключений на буйную задницу.
Добавить в моё избранное
172 мин, 35 сек 3975
Покидая тот отраженный мир и пересекая поверхность зеркала, они доносились в этот… шиворот-навыворот?
—?dє o?v?? v?ж??онw о? qm?оu
Ксавьер позеленел не хуже заправского зомби — он нечаянно сумел кое-что расшифровать — приподнялся, помогая себе ногтями, судорожно втыкаемыми в стену, и воскликнул:
— Вишну и Шива и все толстопузые дэвы, Энджи, очнись! Позови его! Немедленно, верни его обратно! Что бы Дэз ни задумал, а зеркало с обломом! С дефектом! Внизу расцарапано, скол длиной с мой палец! И поверхность слишком темная, мерзкая, как в камере пыток. Это добром не кончится! Чье это вообще было зеркало?!
— Старушки Тарьи, — с трудом вымолвил Шапкин, оттаивая после леденящего ужаса. — То есть… не сама она его изготовила, ясен пень. Украла у какого-то более опытного и рукастого сумрачного гения.
— Бллин, да пропади она пропадом со своими ворованными волшебными свистелками и перделками! Дэз всё спланировал заранее! Привел тебя сюда специально!
Златовлас стремительно оттащил чуть живого супруга в сторону, прочь от зеркала, но поздновато заметался. Отражения жили собственной пошлой жизнью, голос Джинна продолжал выговаривать диковинные исковерканные слова, не получая ответа, и злиться. Ксавьер бесился от бессилия, Шапкин меланхолично вспоминал Петруса, Дхарму и Йогу. Пульс у него понемногу учащался, приходя в норму. Время шло.
А потом всё пропало пропадом. Зеркало устало от авангардистского бедлама и треснуло напополам. Но прежде, чем это произошло, и не позже, чем «за секунду до» — Дэз выбрался из него и торжествующе вывел под руку блеклое отраженное нечто.
Никем более не поддерживаемое изнутри, зеркало осыпалось и умерло; осколки, разлетаясь и разрезая все встреченные на пути предметы, усеяли даже потолок. Ксавьер завопил и инстинктивно прикрыл самое ценное, но никто не пострадал — чудом или, что куда вероятнее, волей хитрого Джинна. Кси поорал еще немного, для успокоения нервов, бронзовая рама зияла прямоугольной пустотой, а рядом с широко лыбящимся красноволосым психом, вопреки всем законам природы и уголовного кодекса, хлопало ресницами и источало замогильный холод странное существо. Ангел валялся в полуобмороке — для своего же блага.
«Поверхность злобного сбрендившего зеркала была слишком темной, при свете тусклых лампадок — и вовсе черной. Досадно, но именно поэтому отраженный хмырь облачен в угольно-черный мундир. Его ногти и волосы, и даже губы… Но особенно, — с тревогой пометил себе Ксавьер, — глаза. И я, кажется, пару кирпичей в штаны наложил»…
Скандальный и невозможный оттенок синевы, сопротивлявшийся переходу до последнего, но так и не перетекший в черный — стал новым цветом в прейскуранте офтальмологов. Единственный возможный — в одной шайке с этим холодом и этой тьмой.
Кси дрожащей рукой стрельнул у мужа сигареты. Тот даже не сопротивлялся при обыске.
— Я мечтал о таком, как ты, двадцать тысяч лет, — с обидой и злостью зарычал Дэз, крепче сжимая ладонь апатичного зазеркального гостя, который будто спал с открытыми глазами почище студентов-третьекурсников. — Но ты не слушал меня, не поддавался на уговоры, столбом стоял, тебе просто было насрать! Я думал, что останусь в отраженном мире навсегда. Из-за тебя! Почему же ты вдруг пошел? Что изменилось?
— Он, — произнес некто своё первое слово. «Проснулся» и указал блестящим черным ногтем на Ангела. — Увидел.
— Ну видел Шапкин тебя, и что?!
— Нет. Я — увидел.
И Ангелу снова поплохело до кондиции пельменя в морозилке. К нему, легко вырвав из лапищи Джинна свою руку, приблизился отраженный. Не тронул Кси, закрывавшего его с агрессивным видом, и пальцем… но будто оттолкнул. И сделал это тоже легко, играючи. Обвил помертвевший оригинал за талию, сжал нежно, поднял, поставил ровно на ноги. И вплотную придвинул холодное восковое лицо. Нос — к носу, глаза — к глазам.
— Хочу.
Сваливали из тайника вчетвером, кто пьяно, кто вразвалочку. Джинн постоянно вздыхал и пялился на недоступное. Ксавьер не вздыхал, а пыхтел, злой и недовольный, потому что нихрена не понял. Темный инкуб, выкидыш зеркала, все время держался поближе к Черному Берету и в поле его зрения. Был нем как рыба, но казался мирным, безопасным… временно обезвреженным. Сам непроницаемый и непробиваемый Эндж тоже не обронил ни слова, но, казалось, обменялся с двойником чем-то. Обменялся определенно, не используя речь.
Впрочем, когда компания вернулась во дворец к алькову и избавилась от шуб, валенок и шарфов, Ксавьер выговорился с лихвой за семерых.
— Дезерэтт, ты идиот! Нет, не идиот, а страус! Потому что у них мозг меньше глазного яблока! Нет, ты зародыш страуса! Одна клетка зародыша в жопе беременной страусихи! Ну вот на что ты надеялся, возжелав себе копию Ангела?! Что он с улюлюканьем прыгнет к тебе в койку? Я знал, ну я же раскусил, ты давно к нему неровно дышишь, врун ты эдакий!
—?dє o?v?? v?ж??онw о? qm?оu
Ксавьер позеленел не хуже заправского зомби — он нечаянно сумел кое-что расшифровать — приподнялся, помогая себе ногтями, судорожно втыкаемыми в стену, и воскликнул:
— Вишну и Шива и все толстопузые дэвы, Энджи, очнись! Позови его! Немедленно, верни его обратно! Что бы Дэз ни задумал, а зеркало с обломом! С дефектом! Внизу расцарапано, скол длиной с мой палец! И поверхность слишком темная, мерзкая, как в камере пыток. Это добром не кончится! Чье это вообще было зеркало?!
— Старушки Тарьи, — с трудом вымолвил Шапкин, оттаивая после леденящего ужаса. — То есть… не сама она его изготовила, ясен пень. Украла у какого-то более опытного и рукастого сумрачного гения.
— Бллин, да пропади она пропадом со своими ворованными волшебными свистелками и перделками! Дэз всё спланировал заранее! Привел тебя сюда специально!
Златовлас стремительно оттащил чуть живого супруга в сторону, прочь от зеркала, но поздновато заметался. Отражения жили собственной пошлой жизнью, голос Джинна продолжал выговаривать диковинные исковерканные слова, не получая ответа, и злиться. Ксавьер бесился от бессилия, Шапкин меланхолично вспоминал Петруса, Дхарму и Йогу. Пульс у него понемногу учащался, приходя в норму. Время шло.
А потом всё пропало пропадом. Зеркало устало от авангардистского бедлама и треснуло напополам. Но прежде, чем это произошло, и не позже, чем «за секунду до» — Дэз выбрался из него и торжествующе вывел под руку блеклое отраженное нечто.
Никем более не поддерживаемое изнутри, зеркало осыпалось и умерло; осколки, разлетаясь и разрезая все встреченные на пути предметы, усеяли даже потолок. Ксавьер завопил и инстинктивно прикрыл самое ценное, но никто не пострадал — чудом или, что куда вероятнее, волей хитрого Джинна. Кси поорал еще немного, для успокоения нервов, бронзовая рама зияла прямоугольной пустотой, а рядом с широко лыбящимся красноволосым психом, вопреки всем законам природы и уголовного кодекса, хлопало ресницами и источало замогильный холод странное существо. Ангел валялся в полуобмороке — для своего же блага.
«Поверхность злобного сбрендившего зеркала была слишком темной, при свете тусклых лампадок — и вовсе черной. Досадно, но именно поэтому отраженный хмырь облачен в угольно-черный мундир. Его ногти и волосы, и даже губы… Но особенно, — с тревогой пометил себе Ксавьер, — глаза. И я, кажется, пару кирпичей в штаны наложил»…
Скандальный и невозможный оттенок синевы, сопротивлявшийся переходу до последнего, но так и не перетекший в черный — стал новым цветом в прейскуранте офтальмологов. Единственный возможный — в одной шайке с этим холодом и этой тьмой.
Кси дрожащей рукой стрельнул у мужа сигареты. Тот даже не сопротивлялся при обыске.
— Я мечтал о таком, как ты, двадцать тысяч лет, — с обидой и злостью зарычал Дэз, крепче сжимая ладонь апатичного зазеркального гостя, который будто спал с открытыми глазами почище студентов-третьекурсников. — Но ты не слушал меня, не поддавался на уговоры, столбом стоял, тебе просто было насрать! Я думал, что останусь в отраженном мире навсегда. Из-за тебя! Почему же ты вдруг пошел? Что изменилось?
— Он, — произнес некто своё первое слово. «Проснулся» и указал блестящим черным ногтем на Ангела. — Увидел.
— Ну видел Шапкин тебя, и что?!
— Нет. Я — увидел.
И Ангелу снова поплохело до кондиции пельменя в морозилке. К нему, легко вырвав из лапищи Джинна свою руку, приблизился отраженный. Не тронул Кси, закрывавшего его с агрессивным видом, и пальцем… но будто оттолкнул. И сделал это тоже легко, играючи. Обвил помертвевший оригинал за талию, сжал нежно, поднял, поставил ровно на ноги. И вплотную придвинул холодное восковое лицо. Нос — к носу, глаза — к глазам.
— Хочу.
Сваливали из тайника вчетвером, кто пьяно, кто вразвалочку. Джинн постоянно вздыхал и пялился на недоступное. Ксавьер не вздыхал, а пыхтел, злой и недовольный, потому что нихрена не понял. Темный инкуб, выкидыш зеркала, все время держался поближе к Черному Берету и в поле его зрения. Был нем как рыба, но казался мирным, безопасным… временно обезвреженным. Сам непроницаемый и непробиваемый Эндж тоже не обронил ни слова, но, казалось, обменялся с двойником чем-то. Обменялся определенно, не используя речь.
Впрочем, когда компания вернулась во дворец к алькову и избавилась от шуб, валенок и шарфов, Ксавьер выговорился с лихвой за семерых.
— Дезерэтт, ты идиот! Нет, не идиот, а страус! Потому что у них мозг меньше глазного яблока! Нет, ты зародыш страуса! Одна клетка зародыша в жопе беременной страусихи! Ну вот на что ты надеялся, возжелав себе копию Ангела?! Что он с улюлюканьем прыгнет к тебе в койку? Я знал, ну я же раскусил, ты давно к нему неровно дышишь, врун ты эдакий!
Страница 47 из 48
