Фандом: Гарри Поттер. Когда Рон понял, что между его женой и лучшим другом что-то есть, он совсем не удивился
Добавить в моё избранное
3 мин, 23 сек 14541
Рон догадался первым. Еще никто ничего не почувствовал, еще ничего и не было, кроме разве что мыслей да непонятной улыбки на лице Гермионы, а он уже все знал.
Спроси — откуда, не ответил бы, но знал точно. А потом все понятно стало: взгляды, перешептывания, «Это по работе, Рон!», переговоры допоздна через камин — и то, как Гарри и Гермиона отшатывались друг от друга, когда их заставали вместе.
Когда он понял, что происходит, то совсем не удивился. Обида была, да. Ревность. Противно было. Стыд, наверное, был еще, даже злость иногда, а удивления — не было. Ну понятно же все! Чему тут удивляться? Удивляться надо было, когда Гермиона за него замуж согласилась выйти, когда сексом первый раз занимались и оказалось, что он у нее и правда первый, когда про любовь ему говорила и обнимала за завтраком, пока никто не спустился. А теперь-то чего?
Никто ничего, естественно, не замечал. Во-первых, всем было не до того. Во-вторых, оба ж родные были! Члены семьи практически, еще со школы! Всегда рядом, всегда вместе, только их трое было раньше, а теперь вот, кажется, скоро не будет. Трое. А будет двое и Рон, как когда-то в промозглом осеннем лесу.
Да, никто ничего не замечал, даже мама, хотя она только начала в себя приходить да с внуками возиться, так что ей не того было, наверное. Джинни… Разве что Джинни. Но не спрашивать же у недавно родившей сестры: слушай, детка, а не кажется ли тебе, что моя жена и твой муж… Джинни нельзя нервничать, от этого, говорят, молоко пропадает. Так что Рон просто пытался быть рядом, насколько мог, вытаскивал ее на прогулки по Косой аллее, кормил мороженым у Фортескью и сидел с племянником, давая ей немного побыть одной, пока Гарри на работе. Или не на работе. Пожалуй, из-за Джинни он больше всего злился. Он-то ладно, чего ему сделается, переживет, а ее за что? Умницу и красавицу? Которая всю жизнь, с самого детства, только Гарри любила, а он ее, как поломанную игрушку — в сторону. Вот за это хотелось иногда ударить лучшего друга — и бить, бить, бить…
Он все ждал — ну должно же у них хватить сострадания и недолюбви к нему и к Джинни, чтобы все закончить и не мучить? Рон ложился в постель с женой, такой домашней, такой родной когда-то, такой его… Хотя никогда она не была его, наверное. Ложился и хотел ее, но не мог заставить себя к ней прикоснуться, а ведь до того, как все это началось по-настоящему, почти каждую ночь мог ее ласкать, пока она не вздрагивала и не прижималась к нему всем телом, горячая, влажная и безумно красивая. Иногда Гермиона сама прикасалась к нему, проводила пальцами по груди, шептала в ухо: «Рон, давай»… Тогда Рон старался забыть, что она и Гарри… и у него все получалось, она засыпала, расслабленная, а он лежал и думал, что слабак и размазня, который не может поставить точку и отпустить. Просто сказать: «Я все понимаю, желаю вам счастья» — и пойти напиться вусмерть с Джорджем! Не мог. Слабак и растяпа, да.
Так что, когда Гермиона, серьезная и бледная, сказала, что им надо поговорить, Рон не удивился, только сердце вздрогнуло, пропустило удар и затрепыхалось где-то не там.
— Рон. Я… У нас…
«У нас с Гарри роман, великая любовь и я ухожу от тебя к нему. У нас с Гарри все наконец-то получилось, и я так счастлива! У нас с Гарри уже заказан портключ на тропический остров, я пришла за вещами. У нас с Гарри… У нас с Гарри… У нас»…
— Рон! Рон, ты меня не слушаешь. У нас будет ребенок. Я беременна, Рон! Это не очень вовремя, у меня как раз начинается новый проект на работе, но мы же хотели детей… Рон?
— А Гарри?
— Что — Гарри? — она внимательно посмотрела на него, потом вздохнула, подошла и уселась на колени — как когда-то. — Что ты себе придумал?
— Ничего. Просто так…
Что ему оставалось? Только обнять ее в ответ и промолчать, прижавшись щекой к груди и слушая, как бьется ее сердце.
У дочки, которую ему вручила улыбающаяся целительница, громкий голодный голос, очень гермионин требовательный взгляд и рыжий — рыжий! — пушок на голове. Рон наконец выдыхает. По щекам текут слезы, и ему ни капельки за них не стыдно.
Спроси — откуда, не ответил бы, но знал точно. А потом все понятно стало: взгляды, перешептывания, «Это по работе, Рон!», переговоры допоздна через камин — и то, как Гарри и Гермиона отшатывались друг от друга, когда их заставали вместе.
Когда он понял, что происходит, то совсем не удивился. Обида была, да. Ревность. Противно было. Стыд, наверное, был еще, даже злость иногда, а удивления — не было. Ну понятно же все! Чему тут удивляться? Удивляться надо было, когда Гермиона за него замуж согласилась выйти, когда сексом первый раз занимались и оказалось, что он у нее и правда первый, когда про любовь ему говорила и обнимала за завтраком, пока никто не спустился. А теперь-то чего?
Никто ничего, естественно, не замечал. Во-первых, всем было не до того. Во-вторых, оба ж родные были! Члены семьи практически, еще со школы! Всегда рядом, всегда вместе, только их трое было раньше, а теперь вот, кажется, скоро не будет. Трое. А будет двое и Рон, как когда-то в промозглом осеннем лесу.
Да, никто ничего не замечал, даже мама, хотя она только начала в себя приходить да с внуками возиться, так что ей не того было, наверное. Джинни… Разве что Джинни. Но не спрашивать же у недавно родившей сестры: слушай, детка, а не кажется ли тебе, что моя жена и твой муж… Джинни нельзя нервничать, от этого, говорят, молоко пропадает. Так что Рон просто пытался быть рядом, насколько мог, вытаскивал ее на прогулки по Косой аллее, кормил мороженым у Фортескью и сидел с племянником, давая ей немного побыть одной, пока Гарри на работе. Или не на работе. Пожалуй, из-за Джинни он больше всего злился. Он-то ладно, чего ему сделается, переживет, а ее за что? Умницу и красавицу? Которая всю жизнь, с самого детства, только Гарри любила, а он ее, как поломанную игрушку — в сторону. Вот за это хотелось иногда ударить лучшего друга — и бить, бить, бить…
Он все ждал — ну должно же у них хватить сострадания и недолюбви к нему и к Джинни, чтобы все закончить и не мучить? Рон ложился в постель с женой, такой домашней, такой родной когда-то, такой его… Хотя никогда она не была его, наверное. Ложился и хотел ее, но не мог заставить себя к ней прикоснуться, а ведь до того, как все это началось по-настоящему, почти каждую ночь мог ее ласкать, пока она не вздрагивала и не прижималась к нему всем телом, горячая, влажная и безумно красивая. Иногда Гермиона сама прикасалась к нему, проводила пальцами по груди, шептала в ухо: «Рон, давай»… Тогда Рон старался забыть, что она и Гарри… и у него все получалось, она засыпала, расслабленная, а он лежал и думал, что слабак и размазня, который не может поставить точку и отпустить. Просто сказать: «Я все понимаю, желаю вам счастья» — и пойти напиться вусмерть с Джорджем! Не мог. Слабак и растяпа, да.
Так что, когда Гермиона, серьезная и бледная, сказала, что им надо поговорить, Рон не удивился, только сердце вздрогнуло, пропустило удар и затрепыхалось где-то не там.
— Рон. Я… У нас…
«У нас с Гарри роман, великая любовь и я ухожу от тебя к нему. У нас с Гарри все наконец-то получилось, и я так счастлива! У нас с Гарри уже заказан портключ на тропический остров, я пришла за вещами. У нас с Гарри… У нас с Гарри… У нас»…
— Рон! Рон, ты меня не слушаешь. У нас будет ребенок. Я беременна, Рон! Это не очень вовремя, у меня как раз начинается новый проект на работе, но мы же хотели детей… Рон?
— А Гарри?
— Что — Гарри? — она внимательно посмотрела на него, потом вздохнула, подошла и уселась на колени — как когда-то. — Что ты себе придумал?
— Ничего. Просто так…
Что ему оставалось? Только обнять ее в ответ и промолчать, прижавшись щекой к груди и слушая, как бьется ее сердце.
У дочки, которую ему вручила улыбающаяся целительница, громкий голодный голос, очень гермионин требовательный взгляд и рыжий — рыжий! — пушок на голове. Рон наконец выдыхает. По щекам текут слезы, и ему ни капельки за них не стыдно.
