Пачули и бергамот

На второй день после того, как меня оповестили о её смерти — у Инги, оказывается, была привычка носить мою визитку в кошельке, однако не брать ни паспорта, ни иных документов — она появилась в моей квартире. Мне хотелось бы зафиксировать точный временной промежуток, сделать так, как констатируют после неудавшейся операции хирурги — указать время смерти. В нашем случае — то время, после которого я поверила, что смерть это не финал. Но я не могу сделать этого. Я помню, что стояло раннее утро: только начинало светлеть, и в квартире стояла та глухая тишина, о которой любят писать специализирующиеся на триллерах литераторы. Я сама поначалу решила, что ещё сплю. Это было бы естественно, решить так: сплю и вижу Ингу, свою мёртвую клиентку, поскольку переживаю её смерть и не отпустила ситуацию. В моем случае всё было вдвойне естественно. Понимаете ли, я даже видела тело Инги: живу в двух шагах от того перекрёстка, где её сбила машина. Фактически, я была одной из тех, кто видел её смерть (не саму агонию, но то, что всё-таки сохраняется на месте преступления, не энергия, не то, что так любят транслировать в эзотерических журналах — но что-то угасающее, уходящее, трагичное) — была свидетелем, может быть, единственным свидетелем из тех, кому в самом деле было небезразлично произошедшее.

Тем более, я в самом деле испытывала грусть в связи с её смертью. Я понимала, что это именно грусть — и некоторая доля стыда, ведь мне не назвали имя клиентки: только то, что именно моя пациентка попала в ДТП и погибла, что им необходимо идентифицировать её тело. На автомате я спросила, где это произошло — и обнаружила, что нахожусь совсем рядом. Признаюсь, в первый момент я подумала о другой девушке: та переживала кризис ориентации и я испытывала свойственное мне беспокойство за клиентку. Про Ингу же я даже не подумала, а увидев её тело, испытала иррациональное облегчение. Не самоубийство. Не моя вина. А потом стало больно и стыдно: возможно, тогда всё и началось. А может быть и нет.

Инга, Инга… Студентка архитектурного вуза. Высокая, нескладная, по меркам средней полосы России смуглая. Она жаловалась на прокрастинацию и тревожность. Впереди была сессия, Инга беспокоилась, что не справляется с заданиями и не оправдывает ожиданий профессора, очевидно выделяющего её среди других студентов.

Она задумалась и перешла дорогу на красный свет. Почему с собой она взяла только мою визитку, кошелёк и плеер?

На протяжении следующих дней я задавалась вопросами, на которые никто не мог дать мне ответа.

Вот поэтому я и не особенно удивилась, увидев её силуэт в прихожей.

— Инга? — я спросила так, точно ничего особенного в её появлении в моей квартире не было. Будто вот так она приходит раз в пару дней, но она, само собой, никогда ко мне домой не приходила: клиентов я принимала в специальном арендованном помещении, даже принципиально рассматривала другой район, желая отделять работу от личной жизни. Конечно, это мне не удалось — я была бы не против проводить в своём кабинете большую часть своей жизни, благо, после ремонта он мне всё больше нравился. Я притащила туда пару фотографий, сделанных мной пару лет назад, плед, несколько книг… Словом, находиться там было приятно, и меня радовало, когда клиенты отзывались так же.

Нужно сообщить здесь и сейчас, что я жертва профдеформации, как бы печально это ни звучало. Я принималась анализировать всё, что находилось рядом со мной и имело свойство думать. Я разбирала свои поступки и мысли столько раз, что вся моя речь теперь состояла из характерных слов: в общем-то, на своей личной терапии я занималась тем, что пыталась прекратить «интеллектуализировать» и начать чувствовать. Ожившая после очевидной и окончательной смерти клиентка в моей квартире как никогда способствовала пробуждению эмоций.

— Доброе утро. Простите, что разбудила.

Тут-то моё дыхание и пресеклось. Для сна это было слишком реальным: босыми ногами я чувствовала шероховатость ковра, кошка, до того шуршавшая по своим кошачьим делам в ванной, выскочила и зашипела. И выглядела Инга как в день своей смерти — стояла в широких синих брюках и белой блузке, а в руках держала драповое темно-синее пальто, немного запачканное. Пальто я видела не единожды, симпатичная вещь; во время сеанса я про себя даже отметила, как оно сочетается с самим образом Инги, очевидно тщательно продуманным.

Она не вызывала у меня тревоги как клиентка. Интерес и участие, сочувствие — я и сама помнила, как сдавала экзамены, и, признаться, не хотела повторения этого опыта. Инга вызывала у меня тревогу как галлюцинация, возникшая на почве травмы из-за смерти клиентки. Неясное чувство нелогичности. И иррациональная вина. Как будто каким-то магическим образом я могла её спасти. Не очень помогало то, что я знала — не могла.

— Что ты здесь делаешь? — мне так хотелось верить, что это сон. Я продолжала спрашивать и в то же время продолжала надеяться.

— Ищу выход.