Камасутра для камикадзе

В палатке сгустился ночной мрак, непроницаемый даже для моего острого зрения. Примитивный нагреватель погас. Отыскивать и надевать летную форму на ощупь должно быть неудобно и совершенно неизящно, и я, лежа в ленивом расслаблении, старался хоть немного отсрочить этот момент. Сберегая тепло, я прижался к барраярцу теснее, натягивая на обоих второй спальный мешок. Капитан повернул ко мне лицо — в темноте я почувствовал на своей щеке дыхание, когда он произнес с непривычно мягкой усмешкой:

— Чего тебе еще? Озабоченный ты…

— Чем? А-ау-э… — Я зевнул и потянулся, вжимаясь в теплое молодое тело. — Ты же завтра намерен меня обменять? — Завтра наступит утром, а сейчас мне не хотелось делать ничего. Даже генетическая проба, с мыслей о которой все началось… да провались она к демонам. Для серьезных целей этот образец пригодиться не может, а в виде ностальгического сувенира чересчур хлопотен.

— Уж постараюсь. — В качестве междометия капитан помянул нечто, запутанным образом связанное с процессом естественного размножения и мне, по недостаточному знанию барраярских обычаев, неизвестное. — Долго на ваши церемонии меня… гм, моего терпения не хватит.

— Ты себя недооцениваешь, — дружески утешил я барраярца. — У тебя хорошие генетические задатки. — Мне захотелось поделиться моими наблюдениями, пусть даже со слушателем, не способным оценить мои аналитические выкладки. — Удивительно! Давно доказано, что применительно к роду человеческому естественный отбор неэффективен, но ты — просто чудо дикой селекции. Физическое развитие, восприимчивость, половая выносливость… Может, ты прошел специализированную тренировку?

Мой любовник совершенно неэстетично, с бульканьем, расхохотался.

— Тре… ох, тренировку! По утрам… членом… ведро воды поднимаю! — выговорил он сквозь всхлипы.

Нет, до утонченности и понимания действительно важных материй барраярцам поистине далеко.

— Мальчишка, — вздохнул я и приобнял его за плечи. — Наивный, неискушенный мальчишка. Жаль, что у меня нет времени побольше тебя… искусить.

— Мужчину отличают по делам. И на войне, и в койке, — непреклонно заявил капитан, но тут же зевнул и обнял меня, и я почувствовал полнейшее нежелание начинать новый спор. В конце концов, нам не дано понять друг друга, даже познав. Его губы были возле моего уха, сонным голосом он прошептал: — Ты вряд ли старше меня, мой шелковый на ощупь гем-лорд. Сколько тебе лет?

Глаза у меня уже слипались, и я ответил лаконично:

— Сорок два.

Мой сонный любовник с невнятным, специфически местным, возгласом подскочил было как ужаленный, дернувшись из-под моей руки.

— Иди спать, — заплетающимся языком взмолился я, — ну чем ты недоволен? Это естественное преимущество цивилиза-а-а… — на этот раз я зевнул так, что рисковал вывихом моей многострадальной нынче челюсти. — Долгая юность плоти — это прекрасно. И твоя молодость — тоже… — мои веки сомкнулись, и я уснул.

Утро вышло серым и холодным. Я проснулся в одиночестве и, полузакрыв глаза, прислушался к звукам снаружи. Вестовой: «Восемь утра, милорд. Они будут через полчаса». Капитан: «Чай есть? Сделай мне кружку, сейчас буду. И позови связиста». Шуршание ткани, хлюпанье удалявшихся по грязи шагов…

Барраярец отстегнул входной клапан и заглянул ко мне; я с уважением отметил, что лицо его было жестким и отстраненным, ничем не напоминавшим о прошедшей ночи, мундир застегнут на все пуговицы и лишь пальцы споро теребили последние крючки на воротнике:

— Одевайся и жди готовым. И не вздумай выходить из палатки, пока не позову.

Я молча кивнул, не вставая и не откидывая укрывавшего меня спального мешка, из-под которого виднелся рукав моей скомканной полевой формы и под которым на мне сейчас не было ничего. В этот момент, как подсказывало мне безошибочное эстетическое чутье, даже намек на наготу был бы неприличен.

В следующий и последний раз мы увиделись часом спустя уже посреди лагеря. Капитан, ссутулившийся под влажной суконной накидкой и что-то негромко втолковывающий окружавшим его бородачам в разномастной одежде, поднялся мне навстречу.

— Ты достойно соблюдал условия плена, центурий-капитан Рау. Я обмениваю тебя.

Я вытянулся перед ним по стойке «смирно» — на алой полевой форме ни морщинки, свежий грим лег правильными узорами — и четко отсалютовал по всем правилам, прижав сжатый кулак к груди:

— Быть твоим врагом — честь, капитан.

«… а твоим любовником — удовольствие», — подумал я, но, естественно, не стал договаривать.

Уже уходя вместе с партизанским эскортом навстречу близкой свободе, я вдруг улыбнулся, подумав, что, точно в придворных романах, я так и не узнал имени того, с кем разделил ложе. Я напряг слух, пытаясь уловить что-то из разговора за спиною, но ничего, начинавшегося на «фор», не попалось в обрывке фразы …