Фандом: Вселенная Майлза Форкосигана. Представитель утонченной, долгоживущей, прекрасной расы в руках грубых и жестоких варваров. Короче, цетагандийский гем-капитан в плену у дендарийских партизан. Спасайся кто может…
Добавить в моё избранное
34 мин, 48 сек 19225
Зато последствия таких прогулок бывают обычно поучительны и даруют почтительному юнцу бесценный опыт, который был бы вовсе нелишним для моего варвара-капитана…
Точно угадав мои намерения, тот явился вскоре. Капитан нырнул под полог палатки, мокрый, деловитый и взъерошенный, точно утка в императорских прудах. Сев на пороге тамбура, он принялся стягивать испачканные землей сапоги, сопровождая этот процесс рядом неизвестных мне местных идиом. Наконец избавившись от сапог и мокрой суконной накидки, он вздохнул, покосился на меня и, не говоря ни слова, забрался в спальный отсек и застегнул за собою прозрачный клапан. Мы остались наедине.
— Я думал, ты попытаешься бежать, — неожиданно сказал он. — Я бы пытался. Не стал бы сидеть, как болван. Впрочем, кто тебя знает, гем? Может, ты ночи ждешь. Только не надейся, на ночь я тебя свяжу. Слово словом, а спать с тобой рядом не слишком уютно.
Свяжет? Гм-гм, это может иметь свои положительные стороны, но все же я предпочел бы больше свободы — пока капитан не склонен к решительным действиям. Что ему мешает — благородная тактичность, юношеская робость, искренняя враждебность, незнание обычаев или просто ограниченность ума, не позволяющая увидеть человека, сидящего от него на расстоянии вытянутой руки?
— Неуютно? Я занял чье-то место? — мягко поинтересовался я, жестом обводя расстеленное одеяло.
— Шутник, — усмехнулся капитан. — Нет, как видишь, нам тут не до баб.
Во имя всех благих предков, да кому пришло бы в голову привести женщину в армейский лагерь? Даже если эта женщина — местная дикарка. Военная удача — ревнивая леди, она отворачивается от мужчин, имеющих дерзость изменять ей в ее же владениях. Говорят, у каких-то древних терранцев существовало суеверие насчет женщины на корабельной палубе — что же, и у примитивных народов бывают моменты гениального прозрения.
— Разве ты делишь свою подушку только с женщинами? — удивился я. — Твой друг может быть спокоен: я почтительнейше не посягаю на его права и заранее признаю тебя свободным от каких-либо обязательств, налагаемых близостью.
Ах, бедный мой капитан! Теперь я убедился, что он действительно не слишком догадлив. Я мог воочию наблюдать смену настроений на его лице, когда вдогонку недоумению явилось понимание — почему-то смешанное с гневом. Он покраснел, безуспешно попытался скрыть это, сжал губы, несколько секунд искал ответ и, наконец, буркнув себе под нос нечто неразборчивое, просто отвернулся.
Алый, точно закат,
Вспыхнул стыда румянец…
Солнце, не уходи!
Я обеспокоился. Барраярцы такие непредсказуемые! Не затронул ли я своим предложением его воинский кодекс чести? Не подозревает ли он меня в коварном намерении изменить свой статус противника и с полным правом нарушить затем свое обязательство насчет побега? И я заторопился продолжить:
— Капитан, я тебе обещаю: мы были и останемся врагами. Если послезавтра ты попадешь ко мне в руки, я постараюсь выжать из тебя все сведения до последней капли, а что останется от допроса в Разведке — передам расстрельной команде.
— О-о, утешил… — саркастично, но как-то растерянно протянул барраярец. Впрочем, возвращение к более привычной военной теме произвело на него благоприятное воздействие: он невольно перестал стесняться, что хоть и смотрится обворожительно, зато так мешает в прояснении взаимных намерений!
— Конечно. А если у тебя завтра отпадет необходимость в обмене пленными, ты убьешь меня и оскальпируешь. С сознанием хорошо выполненного долга. Кстати, в какой именно последовательности у вас это принято делать?
— Надеешься, пощажу за красивые глаза? — усмехнулся капитан.
— Считаешь, они у меня красивые? — искренне обрадовался я. Положительно, он не совсем безнадежен, раз сумел заметить наследственное изящество черт клана Рау. Немного терпения и такта по отношению к непостижимой барраярской душе, и моя заветная цель сделается куда ближе! — Тогда что тебя останавливает? Клянусь генной книгой своего клана, в этой постели ты можешь меня не опасаться. — Я дружелюбно улыбнулся. — Я не кусаюсь.
Каюсь, тут я бессовестно воспользовался природным преимуществом гем-лорда. На моей стороне были отточенная многими поколениями идеальная быстрота рефлексов и… неожиданность. Я перехватил его кисть и, подавшись вперед, на секунду приложил к своей щеке. Барраярец попытался дернуться точно в тот момент, когда я разжал пальцы. Оттого раздосадованному капитану осталось только возмущенное шипение: «Не с-смей»… — к его чести, быстро оборвавшееся.
Благие небеса, да чем ему возмущаться? Хватка моя была сильной, но почтительной, а щека — мягкой, не обветренной на дожде и холоде и не знавшей ни безобразной щетины, ни тем паче варварского прикосновения убирающего ее ножа. По другому и быть не может. Даже мой отец, — а он уже в почтенных годах, я далеко не старший из его детей, — не припоминает времени, когда в моде среди людей благородных было оставлять на лице полоску волос.
Точно угадав мои намерения, тот явился вскоре. Капитан нырнул под полог палатки, мокрый, деловитый и взъерошенный, точно утка в императорских прудах. Сев на пороге тамбура, он принялся стягивать испачканные землей сапоги, сопровождая этот процесс рядом неизвестных мне местных идиом. Наконец избавившись от сапог и мокрой суконной накидки, он вздохнул, покосился на меня и, не говоря ни слова, забрался в спальный отсек и застегнул за собою прозрачный клапан. Мы остались наедине.
— Я думал, ты попытаешься бежать, — неожиданно сказал он. — Я бы пытался. Не стал бы сидеть, как болван. Впрочем, кто тебя знает, гем? Может, ты ночи ждешь. Только не надейся, на ночь я тебя свяжу. Слово словом, а спать с тобой рядом не слишком уютно.
Свяжет? Гм-гм, это может иметь свои положительные стороны, но все же я предпочел бы больше свободы — пока капитан не склонен к решительным действиям. Что ему мешает — благородная тактичность, юношеская робость, искренняя враждебность, незнание обычаев или просто ограниченность ума, не позволяющая увидеть человека, сидящего от него на расстоянии вытянутой руки?
— Неуютно? Я занял чье-то место? — мягко поинтересовался я, жестом обводя расстеленное одеяло.
— Шутник, — усмехнулся капитан. — Нет, как видишь, нам тут не до баб.
Во имя всех благих предков, да кому пришло бы в голову привести женщину в армейский лагерь? Даже если эта женщина — местная дикарка. Военная удача — ревнивая леди, она отворачивается от мужчин, имеющих дерзость изменять ей в ее же владениях. Говорят, у каких-то древних терранцев существовало суеверие насчет женщины на корабельной палубе — что же, и у примитивных народов бывают моменты гениального прозрения.
— Разве ты делишь свою подушку только с женщинами? — удивился я. — Твой друг может быть спокоен: я почтительнейше не посягаю на его права и заранее признаю тебя свободным от каких-либо обязательств, налагаемых близостью.
Ах, бедный мой капитан! Теперь я убедился, что он действительно не слишком догадлив. Я мог воочию наблюдать смену настроений на его лице, когда вдогонку недоумению явилось понимание — почему-то смешанное с гневом. Он покраснел, безуспешно попытался скрыть это, сжал губы, несколько секунд искал ответ и, наконец, буркнув себе под нос нечто неразборчивое, просто отвернулся.
Алый, точно закат,
Вспыхнул стыда румянец…
Солнце, не уходи!
Я обеспокоился. Барраярцы такие непредсказуемые! Не затронул ли я своим предложением его воинский кодекс чести? Не подозревает ли он меня в коварном намерении изменить свой статус противника и с полным правом нарушить затем свое обязательство насчет побега? И я заторопился продолжить:
— Капитан, я тебе обещаю: мы были и останемся врагами. Если послезавтра ты попадешь ко мне в руки, я постараюсь выжать из тебя все сведения до последней капли, а что останется от допроса в Разведке — передам расстрельной команде.
— О-о, утешил… — саркастично, но как-то растерянно протянул барраярец. Впрочем, возвращение к более привычной военной теме произвело на него благоприятное воздействие: он невольно перестал стесняться, что хоть и смотрится обворожительно, зато так мешает в прояснении взаимных намерений!
— Конечно. А если у тебя завтра отпадет необходимость в обмене пленными, ты убьешь меня и оскальпируешь. С сознанием хорошо выполненного долга. Кстати, в какой именно последовательности у вас это принято делать?
— Надеешься, пощажу за красивые глаза? — усмехнулся капитан.
— Считаешь, они у меня красивые? — искренне обрадовался я. Положительно, он не совсем безнадежен, раз сумел заметить наследственное изящество черт клана Рау. Немного терпения и такта по отношению к непостижимой барраярской душе, и моя заветная цель сделается куда ближе! — Тогда что тебя останавливает? Клянусь генной книгой своего клана, в этой постели ты можешь меня не опасаться. — Я дружелюбно улыбнулся. — Я не кусаюсь.
Каюсь, тут я бессовестно воспользовался природным преимуществом гем-лорда. На моей стороне были отточенная многими поколениями идеальная быстрота рефлексов и… неожиданность. Я перехватил его кисть и, подавшись вперед, на секунду приложил к своей щеке. Барраярец попытался дернуться точно в тот момент, когда я разжал пальцы. Оттого раздосадованному капитану осталось только возмущенное шипение: «Не с-смей»… — к его чести, быстро оборвавшееся.
Благие небеса, да чем ему возмущаться? Хватка моя была сильной, но почтительной, а щека — мягкой, не обветренной на дожде и холоде и не знавшей ни безобразной щетины, ни тем паче варварского прикосновения убирающего ее ножа. По другому и быть не может. Даже мой отец, — а он уже в почтенных годах, я далеко не старший из его детей, — не припоминает времени, когда в моде среди людей благородных было оставлять на лице полоску волос.
Страница 5 из 11
