Камасутра для камикадзе

Не испытав особого изумления, я отметил, что почтительный простолюдин-вестовой не сводит с меня глаз, точно ожидая, что я брошусь бежать через эти ужасные кусты с проворностью единорога, ускользающего от падшей девы. Стоит ли ждать осведомленности в чужих обычаях от человека низкого звания — или скорее, утраты бдительности от дикого горца, на глазах которого свободно разгуливает ужасный, таинственный цетагандиец?

Увы, я обманул его ожидания, не задержавшись под открытым небом ни на секунды дольше, чем того требовала необходимость. Пусть я — человек образованный и стихам не чуждый, но сейчас я был не в том настроении, чтобы искать в дикой природе неизъяснимое поэтическое очарование. Я поскорее нырнул в тепло палатки, мимоходом наконец сообразив, отчего с изнанки ее зеленый полог покрывают контрастные красно-бурые разводы. Остроумно примитивное решение для планеты, где зеленая терранская растительность ведет борьбу за жизнь с аборигенной красной. Столь же примитивное и действенное, как висевшая под потолком замена инфракрасной лампы — прозрачная колба с решетчатой крышкой, где горит и плавится столбик жира.

Как может народ, вынужденный вести столь варварское существование, противиться искусу истинной цивилизации?

И легче ли это, чем человеку цивилизованному противиться искушению обаяния одного конкретного варвара?

Не стану лукавить: мое отношение к барраярцу сделалось весьма двусмысленным. В одну минуту я видел в нем равного себе во всем — по положению, воинскому званию, — и даже превосходящего по статусу, поскольку в эту секунду я был его пленником и поклялся ему в подчинении. И тут же я напоминал себе, что он не относится к моей расе и что это лицо, едва отмеченное печатью взросления, принадлежит юнцу, которого я вдвое превосхожу годами. В следующее мгновение я вспоминал, что это мой враг, лишь по чистой случайности не подвергший меня той же варварской казни, которая пришлась на долю многих моих товарищей, и что уступить ему хоть в чем-то не позволяет мое достоинство. А потом вдруг приходила мысль, что не во всякой борьбе победу одерживает тот, кто оказывается сверху. Опытом состязания умов (равно и тех поединков, что происходят за дверьми спален) я, несомненно, его превосходил, и эта мысль оказалась неожиданно волнующей. Да, жизнь брала свое, и возвращенный в нормальное состояние дозой синергина, я с удовлетворением отметил у себя здоровые плотские желания. Увы, мое удовлетворение было не столь полным, как хотелось…

Я по натуре человек деятельный. Праздность без цели поистине сводит меня с ума, заставляя занимать рассудок игрой воображения — чем дальше, тем причудливее. Заниматься моей прямой обязанностью — разведкой — здесь было бы бессмысленно. Вряд ли в бедном партизанском лагере могло найтись что-то ценное — помимо сведений о его местонахождении, которое могло измениться в любую секунду, стоит барраярцам сорваться с места и скрыться в чаще подобно вспугнутым лесным зверям. Бездействие тела, буквально запертого данным мною словом на нескольких квадратных метрах палатки, и неопределенное ожидание, не подстегнутое близкой опасностью, — ведь мне была обещана жизнь — оказали на меня странный эффект. Мои мысли начали блуждать в области полной абстракции.

Какое-то время я играл с мыслью взять у капитана генетическую пробу и тем самым по возвращении раскрыть его инкогнито — но что это дало бы мне, кроме удовлетворенного любопытства? Потом я запоздало сообразил, что здешний генный пул настолько запутан и неизучен, что я запросто могу всего лишь подменить одну загадку другой. А как я себе представляю взятие материала в полевых условиях? Нам же не по чину тончайшие инструменты Райского сада, восстанавливающие ген-карту по микроскопическим частицам кожи при любом касании. Гм…

Да, есть один способ уговорить мужчину поделиться своим генным материалом. Столь же символичный, сколь и эффективный, весьма приятный в своей символичности и способный при том удовлетворить не одно только любопытство. А всего элегантнее внешняя невинность происходящего: держу пари, мой капитан счел бы это лишь легкомысленной забавой, не распознав генетической кражи и не получив повода оскорбиться моей бестактностью.

Поистине мои измышления вертелись вокруг одной темы, изысканную интимность которой способен здесь оценить я один. Вряд ли барраярец, очаровательный не менее, чем невежественный, догадывался, как подходят сейчас к нему строки классической поэмы:

Разум и тело

Спор о сути познанья

Вечно ведут:

Что сокровенней —

Знать незнакомца имя

Или познать его?

Итак, решено. У меня появилась цель, и скучная праздность перестала терзать мой разум. К тому же, цель весьма изысканная: ведь ее достижение даст удовлетворение одновременно телу, любопытству и самолюбию. Последнее призван потешить обман — правда, невинный, точно чинная прогулка по лабиринту сада рука об руку со старшим родственником.