Фандом: Гарри Поттер. Мирному времени — свои тяготы.
Добавить в моё избранное
4 мин, 46 сек 2024
Сквозь дождь что-то с силой звякнуло по козырьку у двери, и Ремус напряжённо вслушался в шелест воды. Ничего.
В соседней комнате только-только уснул маленький Тедди, уставший бороться с режущимися зубами, и в доме воцарилась нервная тишина.
Он не удержался и покосился на настенные часы. Девять двадцать. Ещё плюс пять минут.
Не то чтобы, конечно, сверхурочные в аврорате были для него новостью.
Ремус рассеянно потёр переносицу. Прошло уже добрых полгода с Хогвартской битвы, и мир, кажется, можно было уже назвать «нормальным», но оттого становилось ещё непонятнее, почему вдруг сегодняшним утром всё пошло наперекосяк.
Из-за чего только? Сущая нелепица, право: в Визенгамоте с треском провалилась поправка, отменяющая оборотнеборческие законы Амбридж. Ремус даже не был удивлён: слишком свежи ещё были в памяти зверства Грейбека, и один его собственный пример на другой чаше весов, естественно, не перетягивал общественного мнения.
Но на его логичные доводы неожиданно вспылила Дора. Обвинив его в пессимизме и в конечном итоге в том, что Ремус в своём самоуничижении плевать хотел на её чувства. Не успел он и рта раскрыть, чтобы прояснить свою позицию и заверить, что ничего подобного у него и в мыслях не было, как Дора скрылась за дверью.
Они пережили мучительный год разлуки, выматывающий год подполья и битву за Хогвартс. Они прощали друг другу так много и так просто, что у него и в мыслях не было, что в мире найдётся что-нибудь, что способно пошатнуть их спокойствие.
А теперь Ремус почему-то иррационально боялся, что эту бессмысленную мелочь Дора ему не простит — и он так и не узнает, почему. Ремус хотел бы объяснить, доказать, что пусть даже он виноват — в конце концов, в этом у него никогда не возникало сомнений, — но не такой уж он и бесчувственный чурбан — всё-таки. Только вот разговоры о чувствах никогда не давались Ремусу легко: согласиться и принять на себя всю вину было просто, даже долго и мучительно копаться в болезненном прошлом — терпимо, но беседовать о любви он так и не научился.
Когда дело доходило до объяснений чувств, Дора всегда вела партию — и у Ремуса горели уши, словно у мальчишки, от всех тех ласковых слов, которыми она награждала его.
Скрипнувшая в прихожей дверь заставила его дёрнуться и вытянуться, прислушиваясь к шорохам. Негромкие шаги в коридоре сменились журчанием воды в ванной, и Ремус, помедлив, поднялся с места и бесшумно выскользнул из комнаты.
Дора, не замечая его, нависла над умывальником и усиленно растирала руки. В висевшем над раковиной зеркале видно было её напряжённое лицо и сосредоточенный взгляд куда-то вниз. На лбу у самой переносицы вырисовалась непривычная хмурая складка — топорщащиеся бугорки на мягкой коже.
Ремус шагнул ближе и осторожно положил ладони по обе стороны поникшей спины Доры, неловко сжимая пальцами крепкие плечи. Он чувствовал, как много стоило бы сказать, но странным образом терялся в собственных мыслях, не находя нужных слов.
Дора в его руках не двинулась с места и только, секунду помедля, протянула руку и закрыла кран.
«Прости»? «Что случилось»? «Ты всё не так поняла»?
Ремус вздохнул и ткнулся в её затылок, одновременно соскальзывая руками ниже и обнимая за пояс.
— Я люблю тебя, — он замер, ощущая, как трудно даётся непослушным губам эта простая и вроде бы знакомая фраза.
Дора не ответила, но шевельнулась в его руках, приникая к плечу, словно устраиваясь в гнезде.
Её дыхание из шумного сделалось прерывистым, и Ремус, уловив тревожные всхлипывающие нотки, наклонился к ней, пытаясь хоть краем глаза заглянуть в лицо Доры. Она, как чувствуя, рывком задрала голову и цепко поймала его взгляд.
— Я такая глупая, Рем, — проговорила она обречённо, и в следующий миг они уже стояли лицом друг к другу, и Дора с размаху врезалась лбом ему в грудь, вцепляясь в Ремуса обеими руками.
— Мы столько спорили с тобой, что когда ты вернулся — и потом, после битвы уже, — мне казалось, что больше уже ничего и ничто не страшно, и нам не о чем спорить, и ссориться не о чем, а сегодня сама на тебя разозлилась из-за такой ерунды!
— И ты была не так уж неправа, — Ремус рассеянно водил пальцами по вздымающимся под её мантией выступам лопаток.
— Это несправедливо, — она нашарила ладонью его лицо, щекотно задев по губам, и потянула к себе. — Так ведь не должно было быть, — сказала Дора, полувопросительно глядя на него, как будто ответ-подтверждение был написан на Ремусовом лбу.
— Нет, — согласился он тяжело, — конечно, нет. Но сражаться с Вольдемортом — это не сражаться с бюрократией, у них разные весовые категории.
— Как ты только не ненавидишь их всех.
— Это удовольствие я оставляю тебе, — он улыбнулся, и Дора нахмурилась уже шутливо, пихнув его ладонью.
— Тедди спит? — спросила она, меняя тему.
В соседней комнате только-только уснул маленький Тедди, уставший бороться с режущимися зубами, и в доме воцарилась нервная тишина.
Он не удержался и покосился на настенные часы. Девять двадцать. Ещё плюс пять минут.
Не то чтобы, конечно, сверхурочные в аврорате были для него новостью.
Ремус рассеянно потёр переносицу. Прошло уже добрых полгода с Хогвартской битвы, и мир, кажется, можно было уже назвать «нормальным», но оттого становилось ещё непонятнее, почему вдруг сегодняшним утром всё пошло наперекосяк.
Из-за чего только? Сущая нелепица, право: в Визенгамоте с треском провалилась поправка, отменяющая оборотнеборческие законы Амбридж. Ремус даже не был удивлён: слишком свежи ещё были в памяти зверства Грейбека, и один его собственный пример на другой чаше весов, естественно, не перетягивал общественного мнения.
Но на его логичные доводы неожиданно вспылила Дора. Обвинив его в пессимизме и в конечном итоге в том, что Ремус в своём самоуничижении плевать хотел на её чувства. Не успел он и рта раскрыть, чтобы прояснить свою позицию и заверить, что ничего подобного у него и в мыслях не было, как Дора скрылась за дверью.
Они пережили мучительный год разлуки, выматывающий год подполья и битву за Хогвартс. Они прощали друг другу так много и так просто, что у него и в мыслях не было, что в мире найдётся что-нибудь, что способно пошатнуть их спокойствие.
А теперь Ремус почему-то иррационально боялся, что эту бессмысленную мелочь Дора ему не простит — и он так и не узнает, почему. Ремус хотел бы объяснить, доказать, что пусть даже он виноват — в конце концов, в этом у него никогда не возникало сомнений, — но не такой уж он и бесчувственный чурбан — всё-таки. Только вот разговоры о чувствах никогда не давались Ремусу легко: согласиться и принять на себя всю вину было просто, даже долго и мучительно копаться в болезненном прошлом — терпимо, но беседовать о любви он так и не научился.
Когда дело доходило до объяснений чувств, Дора всегда вела партию — и у Ремуса горели уши, словно у мальчишки, от всех тех ласковых слов, которыми она награждала его.
Скрипнувшая в прихожей дверь заставила его дёрнуться и вытянуться, прислушиваясь к шорохам. Негромкие шаги в коридоре сменились журчанием воды в ванной, и Ремус, помедлив, поднялся с места и бесшумно выскользнул из комнаты.
Дора, не замечая его, нависла над умывальником и усиленно растирала руки. В висевшем над раковиной зеркале видно было её напряжённое лицо и сосредоточенный взгляд куда-то вниз. На лбу у самой переносицы вырисовалась непривычная хмурая складка — топорщащиеся бугорки на мягкой коже.
Ремус шагнул ближе и осторожно положил ладони по обе стороны поникшей спины Доры, неловко сжимая пальцами крепкие плечи. Он чувствовал, как много стоило бы сказать, но странным образом терялся в собственных мыслях, не находя нужных слов.
Дора в его руках не двинулась с места и только, секунду помедля, протянула руку и закрыла кран.
«Прости»? «Что случилось»? «Ты всё не так поняла»?
Ремус вздохнул и ткнулся в её затылок, одновременно соскальзывая руками ниже и обнимая за пояс.
— Я люблю тебя, — он замер, ощущая, как трудно даётся непослушным губам эта простая и вроде бы знакомая фраза.
Дора не ответила, но шевельнулась в его руках, приникая к плечу, словно устраиваясь в гнезде.
Её дыхание из шумного сделалось прерывистым, и Ремус, уловив тревожные всхлипывающие нотки, наклонился к ней, пытаясь хоть краем глаза заглянуть в лицо Доры. Она, как чувствуя, рывком задрала голову и цепко поймала его взгляд.
— Я такая глупая, Рем, — проговорила она обречённо, и в следующий миг они уже стояли лицом друг к другу, и Дора с размаху врезалась лбом ему в грудь, вцепляясь в Ремуса обеими руками.
— Мы столько спорили с тобой, что когда ты вернулся — и потом, после битвы уже, — мне казалось, что больше уже ничего и ничто не страшно, и нам не о чем спорить, и ссориться не о чем, а сегодня сама на тебя разозлилась из-за такой ерунды!
— И ты была не так уж неправа, — Ремус рассеянно водил пальцами по вздымающимся под её мантией выступам лопаток.
— Это несправедливо, — она нашарила ладонью его лицо, щекотно задев по губам, и потянула к себе. — Так ведь не должно было быть, — сказала Дора, полувопросительно глядя на него, как будто ответ-подтверждение был написан на Ремусовом лбу.
— Нет, — согласился он тяжело, — конечно, нет. Но сражаться с Вольдемортом — это не сражаться с бюрократией, у них разные весовые категории.
— Как ты только не ненавидишь их всех.
— Это удовольствие я оставляю тебе, — он улыбнулся, и Дора нахмурилась уже шутливо, пихнув его ладонью.
— Тедди спит? — спросила она, меняя тему.
Страница 1 из 2
