Фандом: Гарри Поттер. И если когда-нибудь в этом мире что-то изменится, или рухнет тюрьма Азкабан — никого из нас уже не будет. Ни одного человека с этажа смертников. Будут только живые мертвецы с пустыми глазами и пародиями на бывшие души.
Добавить в моё избранное
17 мин, 41 сек 2984
Беллатрикс тянула ко мне свои руки через железные прутья решетки так, словно будь у нее возможность действительно добраться до меня, сестрица бы с удовольствием меня задушила. Металлические струны разлиновывали её тщедушное тело сверху вниз.
Прежде чем я открыл рот для приветствия, палочка тюремщика уперлась в мой позвоночник.
— Не говорить! — заявил он.
Беллатрикс тянула ко мне свои тонкие бледные руки и что-то хрипела.
— Не останавливаться! — отчеканил тюремщик.
Железные пруты резали её тело вдоль, вгрызаясь в тюремную робу.
— Смотреть в пол! — завершил он и прогремел за моей спиной ключами.
Тюремщиков, сопровождающих меня в этот день, было всего двое — один впереди меня, другой — за спиной.
Я удивился, когда этих двух простаков приставили ко мне.
Я ожидал увидеть не меньше, чем отряд авроров — в конце концов, я — опасный преступник.
Я кровожадный, беспринципный, сумасшедший убийца.
Я тот, о ком будут говорить, озираясь по сторонам и понизив голос.
Я тот, кем одуревшие от синдрома курицы-наседки мамаши будут пугать своих сопливых спиногрызов, когда те откажутся идти в постель.
— Камера 4-17, — прогнусавил тот, кто шел впереди и остановился.
Когда он смотрел на меня, я смог разглядеть ехидную усмешку на покрытом плесенью морщин лице. Я уже тогда догадался о её причинах.
Много позже я узнал, что в Азкабане существует своя система. Меня поместили на первый этаж — этаж для тех, кто все оставшиеся счастливые деньки собирается провести в этом чудном местечке. Здесь были те самые любители пыток, насилия и крови. Поставщики тел на городские кладбища. Работодатели врачей больниц Святого Мунго, Святого Патрика и Святого Иосифа. Живые легенды ушедшей войны, в компанию которых по ошибке затесался и я.
По чьей-то оригинальной задумке первый этаж именовался четвертым и дементоры отсюда не вылезали. Они чутко контролировали каждую смерть на этом этаже — пустая камера не должна простаивать без дела.
Над нашими головами — на третьем этаже, то бишь, — располагались те, кто, по мнению Министерства, заслуживал второго шанса, те, кто еще мог, как думали государственные крысы, измениться. Второй этаж — для взяточников, мошенников, любителей не платить налоги. Первый (четвертый, на самом деле) был чем-то вроде исправительных работ. Дементоры туда почти не захаживали.
Там вообще редко кто появлялся.
По чистой случайности — конечно же! — моя камера оказалась прямо напротив камеры Беллатрикс. Где-то неподалеку весело проводили время её муж, его братец, его однокурсник, их общий дружок и прочие участники их шайки.
Когда правосудию необходимо — его длинные руки дотянутся даже до самых опасных преступников.
Мы стояли друг напротив друга. Вдоль медленно увядающего лица Беллы тянулись две витые железные струны. Она протягивала ко мне руки, словно надеясь, что они удлинятся, пересекут двухметровый проход между нашими камерами и сомкнутся на моей шее.
— Эй, — говорил я. — Разве мы не должны объединиться, сжечь тут все к чертовой матери, сплясать на головешках и захватить власть в стране?
Беллатрикс так сильно вжималась в решетки, что они оставляли длинные уродливые витые полоски на её по-прежнему красивом лице.
— От судьбы не уйдешь, Сириус, — шипела она в ответ.
Грубо сшитая холщовая роба висела на ней мешком и скрывала от моего взгляда её все еще великолепную фигуру.
— Ты все-таки здесь — как и должно быть, — продолжала она.
Белла облизывала свои по-прежнему шикарные полные губы. Безумие в её глазах прогрессировало.
— Только ты как обычно второй! — радостно восклицала она. — Снова опоздал!
Она запрокидывала голову и смеялась своим знаменитым глубоким грудным смехом с хрипотцой. Она трясла своими длинными волосами, превратившимися за считанные дни в спутанный колтун.
Таким был мой первый день в Азкабане — в камере 4-17, той, которая оказалась напротив камеры Беллатрикс Лестрейндж. Той, в которую меня привели два безликих тюремщика. Той, в которой они оставили меня умирать.
Даже в этом страшном месте, изможденная, в грязной одежде и со спутанными волосами она не отказалась от своих амбиций. Даже в этой ситуации она нашла то, в чем, по её мнению, она была лучше меня.
То, что дементоры рано или поздно убьют меня — это я осознал сразу же, оказавшись с ними в одном замкнутом пространстве.
Хотя их тоже можно было понять. В конце концов, разве не для этого они здесь?
Разве не для этого сновали мимо наших клеток, подтирая пыль коридора своими безразмерными плащами?
Разве не для этого заставляли чувствовать себя ущербным, ничтожным и ничего не значащим мусором?
Они — твои личные палачи тюрьмы Азкабан. Молчаливые вестники твоей смерти. Всадники твоего личного Апокалипсиса.
Прежде чем я открыл рот для приветствия, палочка тюремщика уперлась в мой позвоночник.
— Не говорить! — заявил он.
Беллатрикс тянула ко мне свои тонкие бледные руки и что-то хрипела.
— Не останавливаться! — отчеканил тюремщик.
Железные пруты резали её тело вдоль, вгрызаясь в тюремную робу.
— Смотреть в пол! — завершил он и прогремел за моей спиной ключами.
Тюремщиков, сопровождающих меня в этот день, было всего двое — один впереди меня, другой — за спиной.
Я удивился, когда этих двух простаков приставили ко мне.
Я ожидал увидеть не меньше, чем отряд авроров — в конце концов, я — опасный преступник.
Я кровожадный, беспринципный, сумасшедший убийца.
Я тот, о ком будут говорить, озираясь по сторонам и понизив голос.
Я тот, кем одуревшие от синдрома курицы-наседки мамаши будут пугать своих сопливых спиногрызов, когда те откажутся идти в постель.
— Камера 4-17, — прогнусавил тот, кто шел впереди и остановился.
Когда он смотрел на меня, я смог разглядеть ехидную усмешку на покрытом плесенью морщин лице. Я уже тогда догадался о её причинах.
Много позже я узнал, что в Азкабане существует своя система. Меня поместили на первый этаж — этаж для тех, кто все оставшиеся счастливые деньки собирается провести в этом чудном местечке. Здесь были те самые любители пыток, насилия и крови. Поставщики тел на городские кладбища. Работодатели врачей больниц Святого Мунго, Святого Патрика и Святого Иосифа. Живые легенды ушедшей войны, в компанию которых по ошибке затесался и я.
По чьей-то оригинальной задумке первый этаж именовался четвертым и дементоры отсюда не вылезали. Они чутко контролировали каждую смерть на этом этаже — пустая камера не должна простаивать без дела.
Над нашими головами — на третьем этаже, то бишь, — располагались те, кто, по мнению Министерства, заслуживал второго шанса, те, кто еще мог, как думали государственные крысы, измениться. Второй этаж — для взяточников, мошенников, любителей не платить налоги. Первый (четвертый, на самом деле) был чем-то вроде исправительных работ. Дементоры туда почти не захаживали.
Там вообще редко кто появлялся.
По чистой случайности — конечно же! — моя камера оказалась прямо напротив камеры Беллатрикс. Где-то неподалеку весело проводили время её муж, его братец, его однокурсник, их общий дружок и прочие участники их шайки.
Когда правосудию необходимо — его длинные руки дотянутся даже до самых опасных преступников.
Мы стояли друг напротив друга. Вдоль медленно увядающего лица Беллы тянулись две витые железные струны. Она протягивала ко мне руки, словно надеясь, что они удлинятся, пересекут двухметровый проход между нашими камерами и сомкнутся на моей шее.
— Эй, — говорил я. — Разве мы не должны объединиться, сжечь тут все к чертовой матери, сплясать на головешках и захватить власть в стране?
Беллатрикс так сильно вжималась в решетки, что они оставляли длинные уродливые витые полоски на её по-прежнему красивом лице.
— От судьбы не уйдешь, Сириус, — шипела она в ответ.
Грубо сшитая холщовая роба висела на ней мешком и скрывала от моего взгляда её все еще великолепную фигуру.
— Ты все-таки здесь — как и должно быть, — продолжала она.
Белла облизывала свои по-прежнему шикарные полные губы. Безумие в её глазах прогрессировало.
— Только ты как обычно второй! — радостно восклицала она. — Снова опоздал!
Она запрокидывала голову и смеялась своим знаменитым глубоким грудным смехом с хрипотцой. Она трясла своими длинными волосами, превратившимися за считанные дни в спутанный колтун.
Таким был мой первый день в Азкабане — в камере 4-17, той, которая оказалась напротив камеры Беллатрикс Лестрейндж. Той, в которую меня привели два безликих тюремщика. Той, в которой они оставили меня умирать.
Даже в этом страшном месте, изможденная, в грязной одежде и со спутанными волосами она не отказалась от своих амбиций. Даже в этой ситуации она нашла то, в чем, по её мнению, она была лучше меня.
То, что дементоры рано или поздно убьют меня — это я осознал сразу же, оказавшись с ними в одном замкнутом пространстве.
Хотя их тоже можно было понять. В конце концов, разве не для этого они здесь?
Разве не для этого сновали мимо наших клеток, подтирая пыль коридора своими безразмерными плащами?
Разве не для этого заставляли чувствовать себя ущербным, ничтожным и ничего не значащим мусором?
Они — твои личные палачи тюрьмы Азкабан. Молчаливые вестники твоей смерти. Всадники твоего личного Апокалипсиса.
Страница 1 из 5
