Лицом к лицу

Я находился на этаже для смертников.

Неизбежное неизбежно.

Самые ужасные моменты наступали, когда один из таких палачей для твоей души как бы невзначай замирал напротив твоей одиночки. Потому, что в такие моменты появлялись твои самые страшные воспоминания. Самые ненавистные. Самые больные.

Они, словно диковинное растение, расцветали в твоей голове, заполняя все мыслительное пространство ядовитыми побегами.

Дементоры вытаскивали эти воспоминания наружу из самых глубин твоей душонки, и ты переживал их снова и снова.

Снова и снова.

Снова и снова.

Пока не умрешь. В конце концов, разве не для этого ты здесь?

Когда это происходило, раз за разом, когда кто-то из них замирал в опасной близости от меня, одна и та же мысль проносилась у меня в голове. Я все время думал — вот сейчас, сейчас, в скором времени это произойдёт.

Потому что таких воспоминаний у меня было сколько угодно.

У моей матери было много причин меня ненавидеть.

Много причин сделать то, к чему она все-таки пришла в конечном итоге.

Например, то, что я учился не там, где ей бы хотелось.

Например, то, что я разговаривал, пожимал руки и хлопал по плечам не тех, кто бы ей нравился.

Например, то, что я обменивался слюной, потом и прочими жидкостями не с теми девушками, которые пришлись бы ей по вкусу.

Например, то, что я одевался не в ту одежду, которую она бы сочла приемлемой.

Примеров — тысяча.

Но никто никогда не сможет догадаться, что именно стало последней каплей.

Ручка.

Обычная ручка, которыми так любят писать магглы.

Она стояла у меня за спиной, когда я отвечал на чье-то письмо. Выводил слова на бумаге этой самой обычной маггловской ручкой. А она стояла и читала каждое слово, написанное черными чернилами.

А потом тихо и спокойно сказала:

— Ты не мой сын.

И так же спокойно пошла выжигать меня с гобелена.

Здесь, в Азкабане я вспоминал каждый её крик, каждое оскорбление и каждый подзатыльник. Мое тело вспомнило каждый Круциатус, который она когда-то ко мне применила. Боль заставляла меня метаться по камере. Благодаря милым созданиям в черных плащах боль была самой настоящей.

Я горел агонией своих шестнадцати лет.

А когда моя память вытащила на свет то, как она выжигала меня на этой глупой зеленой тряпке — на самом деле, в своем сердце, я наконец-то похоронил её.

Она стала первым клиентом кладбища моей души.

Я открыл глаза, отдышался, осмотрел свои руки со сбитыми костяшками и усмехнулся. Я почему-то решил, что дальше будет намного легче.

Как же я тогда ошибался.

Это было только начало.

Было время, когда я даже хотел попасть в Азкабан.

Серьезно, лежа на лавке в камере предварительного заключения в Аврорате с отбитыми почками и парой сломанных ребер, я просто мечтал о том, чтобы оказаться в этой тюрьме. Я знал, что именно этим все закончиться — так чего же было тянуть? Это было бы логическим дерьмовым завершением всей этой дерьмовой истории.

Каждый день до суда из меня пытались выбить признание. Те люди, с которыми я стоял плечом к плечу против Пожирателей. Они были уверены, что я предал лучшего друга, а потом грохнул дюжину ни в чем не повинных магглов и бедняжку Питера.

Стивен Уэлш, который однажды отлеживался несколько дней у меня в квартире после передряги, из которой я же его и вытащил.

Дерен Бёрн, у которого я три недели назад был на крестинах дочери.

Энтони Смит, постоянно называвший меня «братом».

Поэтому в первое время я даже был рад, что наконец-то оказался в Азкабане. По крайней мере, там не было моих бывших приятелей, считавших, что еще один синяк на моем теле — маленький шажок для возвращения Джеймса Поттера и его жены.

Словно Джеймс с минуты на минуту должен был зайти в мою камеру, взлохматить свои волосы и сказать: «Все в порядке, я снова с вами, братцы, вы добились своего!».

Было бы так — я бы позволил им сломать все кости в моем теле.

Единственное оправдание избивать меня из всех моих бывших друзей и сослуживцев было у Фреда Фитча — когда-то давно, еще в школе, я трахал его жену.

— Ты не можешь просто взять и заявить: на хуй эта жизнь мне не нужна — она мне не подходит, предоставьте мне другую, пожалуйста, — вот последние слова, которые я сказал своему брату.

— Почему? — наивно удивился он и хлопнул несколько раз своими длинными закрученными девчачьими ресницами.

Потому, что её ты тоже просрешь, зло подумал я.

Я был единственным человеком, который знал о его намереньях. Наверное, поэтому я был единственным человеком, который попытался его отговорить. Дело было вовсе не в родственных чувствах, внезапно проснувшихся во мне.

Всю жизнь мы с Регулусом были совершенными противоположностями.