Фандом: Сказки Пушкина, Гарри Поттер. Это не просто сказка, сынок, а то самое семейное предание о том, как в роду Долоховых появилось волшебство.
Добавить в моё избранное
37 мин, 17 сек 12957
1935 год, Хогсмид
«Когда только метель закончится? Ни неба, ни земли не видать»…
За крошечным окошком, из которого немилосердно тянуло холодом, бесновался снежный вихрь, грозя вынести ветхую раму ко всем чертям. Острые крупинки злобно барабанили по едва державшемуся в пазах стеклу, а завывания ветра напоминали стенания неупокоенных душ и пугали почище воя банши.
Тусклый свет свечи, противно чадящей козьим жиром, выхватил из кромешной тьмы убогой комнатушки отражение высокого угрюмого мальчика с черными взъерошенными волосами. На бледном вытянутом личике, перекошенном недавней страшной простудой и нервной горячкой, злобно и непримиримо сверкнули тёмные глаза. Мальчуган сжал зубы и, прихватив свечу худой заледеневшей рукой, прошёл к кровати. Камин почти прогорел, дров осталось самое большее на неделю; согреться не было никакой возможности, кроме как под двумя одеялами из овечьей шерсти, заботливо выстеганными матушкой еще летом.
Он, не раздеваясь, нырнул в постель и укрылся с головой.
Убийственный хлад выстуженных за день ветхих простыней сдавил лёгкие. И это несмотря на фланелевую рубашку и теплую вязаную жилетку поверх неё! Из левого уха, с трудом вылеченного матерью две недели назад, снова выстрелило молнией прямо в мозг, а оттуда боль, пропахав себе путь по искаженным судорогой лицевым мышцам, ударила в глаз и взорвалась кроваво-красными потёками под закрытым веком.
Мальчик громко вскрикнул и заплакал.
— Антоша! Сыночек! Что с тобой?!
Когда боль чуть утихла, он открыл глаза и увидел, что мать — осунувшаяся, белая как мел от страха за него, — сидит рядом на постели.
— Как ты, милый? Скажи что-нибудь.
Ответом был лишь тяжёлый вздох и едва слышное шмыганье носом.
— Простите, матушка. Опять в ухе стрелять начало. Больно очень…
Мать всплеснула руками.
— Тебе бы выпить горячего молока с мёдом, сразу станет легче. А завтра я схожу к миссис Тагвуд и куплю у неё Бодроперцового зелья. Она — зельевар; наверняка самые нужные зелья дома держит.
— Матушка, — ребенок с трудом приподнял голову, — на какие деньги вы его купите? У нас ведь почти ничего не осталось.
— Не твоя печаль, Антонин. Не могу больше видеть, как ты мучаешься. Да и дрова вот-вот закончатся. Продам фамильные серьги с лалами , что на мне были в тот день, и дело с концом. А твой отец когда еще появится. Да и… — она не договорила и надрывно закашлялась.
«Да и появится ли вообще», — мальчик мысленно закончил страшную фразу и устало опустил лохматую головёнку на подушку.
Через минуту мать появилась в комнате с железной кружкой в руках, покрытых цыпками.
— Давай, родной, присаживайся. И согреешься, и уснешь не голодным. Только аккуратней, не обожгись. Погоди, дай-ка, я тебя укутаю потеплее.
Загрубевшие от работы, но всё равно ласковые руки матери поддёрнули одеяло и подоткнули его со всех сторон. Через минуту Антонин прихлебывал горячее молоко, а мать, ласково глядя на него, лишь тихонько вздыхала и неодобрительно качала головой в те моменты, когда он слишком уж шумно втягивал через обветренные губы очередной сладкий глоток.
Наконец Антонин передал пустую кружку матери, улегся и укрылся с головой.
— Матушка, зачем мы здесь? Почему оказались в этом гиблом месте?
— Британия, сынок, родина твоих предков. Придется как-то устраиваться, что уж тут поделать. Так решил твой отец.
— Это всё из-за тех скотов-простецов, да, мама? Большевиков?
— Да, сынок, всё из-за них и их трёклятой революции. Как представлю, что там с отцом случилось…
Мария Долохова опустила голову и тихо заплакала.
— Не плачьте, матушка, — Антонин выпростал руку из-под одеяла и порывисто обхватил почти прозрачные пальцы матери. — Настанет день, и проклятые магглы ответят за ваши слёзы. И за всё, что причинили нашей семье.
— Верю, Антонин. Ты — чистокровный волшебник, бог весть, в скольких поколениях, и должен гордиться этим. Магглы — не самое большое зло, а вот грязнокровки-нечестивцы, у которых ни копейки, ни кната за душой, плюющие на волшебный мир с высокой колокольни, без роду-племени — те хуже помоечных крыс. Это они продавали чистокровных большевикам ни за грош, только из зависти.
— А почему вы сказали, что Британия — родина моих предков? Разве я не русский?
Мария обернулась к сыну и взлохматила его волосы.
— Ох, сын, знал бы ты, у скольких славных Рюриковичей и их потомков в жилах английская кровь течет. А уж русские волшебники — самые сильные, и всё потому, что чистокровных супругов по всей Европе для себя искали. На Руси с этим строго, не меньше семи колен родства должно жениха и невесту разделять, иначе никак.
— У Рюриковичей? — маленький Антонин пропустил мимо ушей марьяжные рассуждения матери. — А мы тут причем?
— До чего же почемучка ты у меня, Антоша!
«Когда только метель закончится? Ни неба, ни земли не видать»…
За крошечным окошком, из которого немилосердно тянуло холодом, бесновался снежный вихрь, грозя вынести ветхую раму ко всем чертям. Острые крупинки злобно барабанили по едва державшемуся в пазах стеклу, а завывания ветра напоминали стенания неупокоенных душ и пугали почище воя банши.
Тусклый свет свечи, противно чадящей козьим жиром, выхватил из кромешной тьмы убогой комнатушки отражение высокого угрюмого мальчика с черными взъерошенными волосами. На бледном вытянутом личике, перекошенном недавней страшной простудой и нервной горячкой, злобно и непримиримо сверкнули тёмные глаза. Мальчуган сжал зубы и, прихватив свечу худой заледеневшей рукой, прошёл к кровати. Камин почти прогорел, дров осталось самое большее на неделю; согреться не было никакой возможности, кроме как под двумя одеялами из овечьей шерсти, заботливо выстеганными матушкой еще летом.
Он, не раздеваясь, нырнул в постель и укрылся с головой.
Убийственный хлад выстуженных за день ветхих простыней сдавил лёгкие. И это несмотря на фланелевую рубашку и теплую вязаную жилетку поверх неё! Из левого уха, с трудом вылеченного матерью две недели назад, снова выстрелило молнией прямо в мозг, а оттуда боль, пропахав себе путь по искаженным судорогой лицевым мышцам, ударила в глаз и взорвалась кроваво-красными потёками под закрытым веком.
Мальчик громко вскрикнул и заплакал.
— Антоша! Сыночек! Что с тобой?!
Когда боль чуть утихла, он открыл глаза и увидел, что мать — осунувшаяся, белая как мел от страха за него, — сидит рядом на постели.
— Как ты, милый? Скажи что-нибудь.
Ответом был лишь тяжёлый вздох и едва слышное шмыганье носом.
— Простите, матушка. Опять в ухе стрелять начало. Больно очень…
Мать всплеснула руками.
— Тебе бы выпить горячего молока с мёдом, сразу станет легче. А завтра я схожу к миссис Тагвуд и куплю у неё Бодроперцового зелья. Она — зельевар; наверняка самые нужные зелья дома держит.
— Матушка, — ребенок с трудом приподнял голову, — на какие деньги вы его купите? У нас ведь почти ничего не осталось.
— Не твоя печаль, Антонин. Не могу больше видеть, как ты мучаешься. Да и дрова вот-вот закончатся. Продам фамильные серьги с лалами , что на мне были в тот день, и дело с концом. А твой отец когда еще появится. Да и… — она не договорила и надрывно закашлялась.
«Да и появится ли вообще», — мальчик мысленно закончил страшную фразу и устало опустил лохматую головёнку на подушку.
Через минуту мать появилась в комнате с железной кружкой в руках, покрытых цыпками.
— Давай, родной, присаживайся. И согреешься, и уснешь не голодным. Только аккуратней, не обожгись. Погоди, дай-ка, я тебя укутаю потеплее.
Загрубевшие от работы, но всё равно ласковые руки матери поддёрнули одеяло и подоткнули его со всех сторон. Через минуту Антонин прихлебывал горячее молоко, а мать, ласково глядя на него, лишь тихонько вздыхала и неодобрительно качала головой в те моменты, когда он слишком уж шумно втягивал через обветренные губы очередной сладкий глоток.
Наконец Антонин передал пустую кружку матери, улегся и укрылся с головой.
— Матушка, зачем мы здесь? Почему оказались в этом гиблом месте?
— Британия, сынок, родина твоих предков. Придется как-то устраиваться, что уж тут поделать. Так решил твой отец.
— Это всё из-за тех скотов-простецов, да, мама? Большевиков?
— Да, сынок, всё из-за них и их трёклятой революции. Как представлю, что там с отцом случилось…
Мария Долохова опустила голову и тихо заплакала.
— Не плачьте, матушка, — Антонин выпростал руку из-под одеяла и порывисто обхватил почти прозрачные пальцы матери. — Настанет день, и проклятые магглы ответят за ваши слёзы. И за всё, что причинили нашей семье.
— Верю, Антонин. Ты — чистокровный волшебник, бог весть, в скольких поколениях, и должен гордиться этим. Магглы — не самое большое зло, а вот грязнокровки-нечестивцы, у которых ни копейки, ни кната за душой, плюющие на волшебный мир с высокой колокольни, без роду-племени — те хуже помоечных крыс. Это они продавали чистокровных большевикам ни за грош, только из зависти.
— А почему вы сказали, что Британия — родина моих предков? Разве я не русский?
Мария обернулась к сыну и взлохматила его волосы.
— Ох, сын, знал бы ты, у скольких славных Рюриковичей и их потомков в жилах английская кровь течет. А уж русские волшебники — самые сильные, и всё потому, что чистокровных супругов по всей Европе для себя искали. На Руси с этим строго, не меньше семи колен родства должно жениха и невесту разделять, иначе никак.
— У Рюриковичей? — маленький Антонин пропустил мимо ушей марьяжные рассуждения матери. — А мы тут причем?
— До чего же почемучка ты у меня, Антоша!
Страница 1 из 11
