Фандом: Дом, в котором. Когда читаешь эпитафии, возникает ощущение, будто бы спасти мир можно, только воскресив мертвых и похоронив живых.
Добавить в моё избранное
9 мин, 3 сек 12059
White on white translucent black capes
Back on the rack
Bela Lugosi's dead
Белый на белом, прозрачная чёрная накидка,
Оставленная на вешалке —
Бела Лугоши умер.
Bauhaus — Bela Lugosi's Dead
— Сука, сигареты, какая тварь спёрла моё курево?! — надрывался голос за стеной.
«Тварь ли я дрожащая или право имею?» — Мертвец понятия не имел, откуда он знал это выражение, но сейчас оно иллюстрировало его положение, как ничто другое.
Ещё час назад, когда Рыжая передавала ему две слегка помятых сигареты за спиной у Паучихи, Мертвец был твёрдо уверен, что «право имеет». Даже Рыжая улыбалась так, как только она могла улыбаться: широкий, заводной оскал крупных зубов контрастировал со взглядом круглых чёрных глаз, в которых радужка сливалась со зрачком. Пусть выглядело неискренне, но Мертвец уже начал привыкать — она не умела по-другому; его и это подобие дружелюбия подбодрило.
Теперь же он трясся в кладовке. Взмокший, с ледяными руками и горевшим от стыда лицом. Сильно воняло спиртом и моющими средствами, но Мертвец обратил внимание на это только сейчас. Он сжимал сигареты, всё больше деформируя дефицитный товар, одновременно пытаясь не стучать зубами. «Тварь дрожащая», да-да.
Скоро его будут разыскивать — у него было алиби, обеспеченное Рыжей и Смертью, только на два часа. Один прошел за то время, пока он пытался справиться с паническим страхом перед Белым — самым страшным из увиденных им старших. Псих с огромными, налитыми кровью глазами и смехом гиены. Самое страшное в том, что он — дурак, обладающий силой, а есть ли кто-то страшнее для Могильника, маленького острова, посреди неведомого океана Дома?
Мертвец хлопнул себя по впалым щекам. Больше тянуть было нельзя.
Одну сигарету он зажал в зубах, вторую спрятал в карман пижамных штанов. Из другого кармана он достал зажигалку, заполненную где-то на треть.
Руки ещё била мелкая дрожь, но Мертвец больше не медлил. Он поднёс зажигалку к лицу, зажмурился и несколько раз прокрутил колёсико.
«Тлеет», — с облегчением подумал Мертвец. Ещё раз повторить все телодвижения он бы просто не смог.
Первый вдох дыма отдался сухим жаром в груди и надрывным, продолжительным, но тихим кашлем. В тот момент Мертвец подумал, что если отхаркать лёгкие, то будет не так ужасно.
Подождав, по его меркам, вечность, он затянулся ещё раз. Гадость. И что в этом находил Белый и другие старшие?
После четвёртой затяжки Мертвец перестал кашлять, еле выносимая горечь текла и вытекала через дыхательные пути более свободно. После он отвинтил крышку непрозрачной бутылки с жидким моющим средством кислотно-зелёного цвета на дне и, убедившись, что в ней полно и затонувших окурков, начал стряхивать пепел туда.
Он замер в ожидании — теперь даже крики Белого, уже звучащие где-то вдалеке, не разрывали дымного спокойствия.
Вспоминался подслушанный Рыжей разговор его родителей и Януса:
«Сказали, что операция прошла успешно, но потом могут быть какие-то осложнения»…
Это было позавчера, а казалось, что прошел год с тех пор, как Мертвец не мог спокойно смотреть в глаза Рыжей. Вообще он тогда ждал, что она будет мямлить или отворачиваться, говоря о подобном, как всякая здоровая, как бык, девчонка, говорящая с больным и слабым мальчишкой. Но нет. Ни стеснения, ни жалости он не увидел. Большие круглые глаза, где радужка сливается со зрачком, на румяном лице, обрамлённом не рыжими волосами — тысячами свечек. Мёртвые глаза на живом лице. Пугало и завораживало.
Да, тогда он ещё не понимал, почему всех остальных от кабинета Януса гоняли, а её — нет. Рыжая, заметив, что он перестал слушать, тоже замолчала.
«У тебя уже дважды останавливалось сердце, — заметила она после паузы. — То есть — ты дважды умирал».
Мертвец, в очередной раз затягиваясь, вспоминал, как он прошлый кивнул, глядя перед собой и считая, что пока он не смотрел в глаза Рыжей, то она была совершенно нормальной.
«Мне тоже дадут кличку, как тебе?» — спросил он тогда робким сиплым голосом, словно ему было не двенадцать, а, по меньшей мере, на пятьдесят больше.
«Уже дали. Мертвец. Раз уж ты несколько раз умирал».
«Ясно, — а что ему ещё оставалось ответить? Только сейчас он гордился своей кличкой, тогда она вызывала ужас. После этого он попытался неуклюже перевести тему: — Что ещё сказали?»
«Что у тебя какая-то беда с лёгкими. Такое заумное название у болезни… Сказали, что всё усугубилось из-за постоянного пассивного курения, и что, если начнёшь курить, то умрёшь от первой же затяжки. Ну, мне пора».
«Подожди. Ты можешь достать сигареты?»
Да, с того момента он и начал оправдывать свою кличку.
Сигарета дотлела до фильтра, и он бросил её в бутылку к остальным, завинтив после этого крышку и поставив к остальным.
Back on the rack
Bela Lugosi's dead
Белый на белом, прозрачная чёрная накидка,
Оставленная на вешалке —
Бела Лугоши умер.
Bauhaus — Bela Lugosi's Dead
— Сука, сигареты, какая тварь спёрла моё курево?! — надрывался голос за стеной.
«Тварь ли я дрожащая или право имею?» — Мертвец понятия не имел, откуда он знал это выражение, но сейчас оно иллюстрировало его положение, как ничто другое.
Ещё час назад, когда Рыжая передавала ему две слегка помятых сигареты за спиной у Паучихи, Мертвец был твёрдо уверен, что «право имеет». Даже Рыжая улыбалась так, как только она могла улыбаться: широкий, заводной оскал крупных зубов контрастировал со взглядом круглых чёрных глаз, в которых радужка сливалась со зрачком. Пусть выглядело неискренне, но Мертвец уже начал привыкать — она не умела по-другому; его и это подобие дружелюбия подбодрило.
Теперь же он трясся в кладовке. Взмокший, с ледяными руками и горевшим от стыда лицом. Сильно воняло спиртом и моющими средствами, но Мертвец обратил внимание на это только сейчас. Он сжимал сигареты, всё больше деформируя дефицитный товар, одновременно пытаясь не стучать зубами. «Тварь дрожащая», да-да.
Скоро его будут разыскивать — у него было алиби, обеспеченное Рыжей и Смертью, только на два часа. Один прошел за то время, пока он пытался справиться с паническим страхом перед Белым — самым страшным из увиденных им старших. Псих с огромными, налитыми кровью глазами и смехом гиены. Самое страшное в том, что он — дурак, обладающий силой, а есть ли кто-то страшнее для Могильника, маленького острова, посреди неведомого океана Дома?
Мертвец хлопнул себя по впалым щекам. Больше тянуть было нельзя.
Одну сигарету он зажал в зубах, вторую спрятал в карман пижамных штанов. Из другого кармана он достал зажигалку, заполненную где-то на треть.
Руки ещё била мелкая дрожь, но Мертвец больше не медлил. Он поднёс зажигалку к лицу, зажмурился и несколько раз прокрутил колёсико.
«Тлеет», — с облегчением подумал Мертвец. Ещё раз повторить все телодвижения он бы просто не смог.
Первый вдох дыма отдался сухим жаром в груди и надрывным, продолжительным, но тихим кашлем. В тот момент Мертвец подумал, что если отхаркать лёгкие, то будет не так ужасно.
Подождав, по его меркам, вечность, он затянулся ещё раз. Гадость. И что в этом находил Белый и другие старшие?
После четвёртой затяжки Мертвец перестал кашлять, еле выносимая горечь текла и вытекала через дыхательные пути более свободно. После он отвинтил крышку непрозрачной бутылки с жидким моющим средством кислотно-зелёного цвета на дне и, убедившись, что в ней полно и затонувших окурков, начал стряхивать пепел туда.
Он замер в ожидании — теперь даже крики Белого, уже звучащие где-то вдалеке, не разрывали дымного спокойствия.
Вспоминался подслушанный Рыжей разговор его родителей и Януса:
«Сказали, что операция прошла успешно, но потом могут быть какие-то осложнения»…
Это было позавчера, а казалось, что прошел год с тех пор, как Мертвец не мог спокойно смотреть в глаза Рыжей. Вообще он тогда ждал, что она будет мямлить или отворачиваться, говоря о подобном, как всякая здоровая, как бык, девчонка, говорящая с больным и слабым мальчишкой. Но нет. Ни стеснения, ни жалости он не увидел. Большие круглые глаза, где радужка сливается со зрачком, на румяном лице, обрамлённом не рыжими волосами — тысячами свечек. Мёртвые глаза на живом лице. Пугало и завораживало.
Да, тогда он ещё не понимал, почему всех остальных от кабинета Януса гоняли, а её — нет. Рыжая, заметив, что он перестал слушать, тоже замолчала.
«У тебя уже дважды останавливалось сердце, — заметила она после паузы. — То есть — ты дважды умирал».
Мертвец, в очередной раз затягиваясь, вспоминал, как он прошлый кивнул, глядя перед собой и считая, что пока он не смотрел в глаза Рыжей, то она была совершенно нормальной.
«Мне тоже дадут кличку, как тебе?» — спросил он тогда робким сиплым голосом, словно ему было не двенадцать, а, по меньшей мере, на пятьдесят больше.
«Уже дали. Мертвец. Раз уж ты несколько раз умирал».
«Ясно, — а что ему ещё оставалось ответить? Только сейчас он гордился своей кличкой, тогда она вызывала ужас. После этого он попытался неуклюже перевести тему: — Что ещё сказали?»
«Что у тебя какая-то беда с лёгкими. Такое заумное название у болезни… Сказали, что всё усугубилось из-за постоянного пассивного курения, и что, если начнёшь курить, то умрёшь от первой же затяжки. Ну, мне пора».
«Подожди. Ты можешь достать сигареты?»
Да, с того момента он и начал оправдывать свою кличку.
Сигарета дотлела до фильтра, и он бросил её в бутылку к остальным, завинтив после этого крышку и поставив к остальным.
Страница 1 из 3
