Фандом: Дом, в котором. Когда читаешь эпитафии, возникает ощущение, будто бы спасти мир можно, только воскресив мертвых и похоронив живых.
Добавить в моё избранное
9 мин, 3 сек 12060
Дым медленно утекал через вентиляционную решетку.
Карман грела не выкуренная сигарета.
«Кажется, меня где-то надули. Или я не заметил, как умер после первой затяжки?»
Выбравшись из кладовки, позеленевший от злости Мертвец посеменил к Смерти и Рыжей, чтобы пожаловаться на ложь Пауков — ведь привык же называть этих монстров в белых халатах Пауками! — и свою феноменальную живучесть.
«Это было нечестно», — вот и всё, что хотел заявить им Мертвец со всем возможным пафосом. Он знал, что это было нечестно, как и то, что нечестно это было именно по отношению ко всем другим смертельно болеющим, но страстные обвинения «о неправильности» не складывались в конкретные обоснованные предложения.
— Эй, ты!
Значит, он уже не пожалуется.
— Я чую, сука, что ты украл…
— Что я украл?
— Ещё прикидываешься, тварь?!
В ушах зашумело, а в глазах потемнело — Мертвец не сразу почувствовал удар, голова взорвалась болью позже. Бок холодила стена.
— Я правда не знаю…
Толчок, Мертвец упал на колени, пинок под рёбра. И тишину разорвал топот. Белого рядом больше не было, но холодные паучьи руки приподнимали его с некой долей осторожности, которой Мертвец не хотел.
— Кто это сделал?
Мертвец, пошатываясь, встал на ноги. Боль от ударов исчезала.
— Говори!
Он пошел в палату Смерти, но Паучихи не хотели вступать на территорию царствования Рыжей. Потому что Смерть любил её, Паучихи любили Смерть, а Рыжая любила, когда никто не заходит в палату, пока она там. Ну и Смерть она тоже любила.
Потому Паучихи повели Мертвеца за руку к его палате, а он почти не сопротивлялся. И в конце концов оказался рад этому — хрустящая, пахнувшая дешевыми порошками подушка обхватила его голову, одеяло — не толстое и не тонкое, а такое, какое надо — легло на него, а сухая длинная ладонь какой-то из Паучих почти невесомо взъерошила его волосы, нежнее и заботливее, чем делала его мать.
Он словно настоящий мертвец лежал на белом, каждая союзница настоящей смерти перебирала восемью лапами в постоянной работе рядом с ним, а Могильник дарил ему покой, где есть лишь удобство и светлая грусть Паучих.
Он стал частью Могильника — могущественного полубога, союзника смерти, в котором не было ничего природного, кроме известной борьбы за жизнь.
И в этой очередной борьбе Мертвец вышел победителем.
Так Мертвец только на следующее утро попал к Смерти и Рыжей. Свежий, отдохнувший, обновленный — ничего не болело, даже синяков от вчерашнего не было. Могильник бодряще действовал на него. Однако рассказывать о выкуренной сигарете и избиении Белым было не очень интересно — все слова потерялись, а события выглядели столь блёклыми, что Мертвец ограничился кратким пересказом.
Рыжая переспрашивала, а Смерть улыбался, только раз спросив:
— У тебя же всё болит?
— Ничего не болит, наоборот ещё никогда так себя не чувствовал.
— Эй, Мертвец, как тебе мой новый дракон?
Рыжая с завидным упорством продолжала разрисовывать своё тело. Раньше, говорил Смерть, была только пара «татуировок» в день, сейчас она разрисовывала себя на всех частях тела, куда могла дотянуться, и хвасталась ими.
— Ну, ничего такой, — сказал Мертвец, рассматривая нечёткий рисунок на предплечье, больше напоминавший какого-нибудь лебедя, гуся или кого-то из той же песни.
Зашла Паучиха, и разговор притих. Мертвец с Рыжей встали с кровати Смерти, пока с ним ласково разговаривала Паучиха. Они пересели на подоконник. И никаких замечаний. Палата Смерти — место всех исключений из правил.
— Нарисуй ты мне дракона, а мы проверим, у кого он лучше, — Рыжая протянула ему чёрный маркер.
Она не просила, а ставила перед фактом. Мертвец взял маркер и начал рисовать. Тело, голова и хвост вышли неплохо, и Мертвец, высунув язык, старательно выводил детали вроде морды и шипов.
Шаги. Шёпот. Мертвец поднял глаза и сразу же вернулся к рисованию. В палату зашла ещё одна Паучиха, руки мяли белый халат, глаза бегали. Явно произошло что-то интересное, но они с Рыжей сидели далеко. Так что вся надежда на любимчика Могильника и его обитателей — Смерть. И он, посмотрев своими ангельскими глазами на Паучих, невинно спросил:
— Что-то случилось?
Паучихи обернулись, и взгляд их смягчился. Он всё ещё казался им ребёнком, которого нужно от всего охранять, но его взгляд уже умел подчинять себе осознанно. С возрастом мягкий притягивающий взгляд Смерти станет только помехой, поэтому сейчас он старался отрываться наперёд.
— Ох, — Паучихи обменялись взглядами, признавая своё поражение.
— Рано или поздно все всё равно узнают. Час назад умер…
«Так ему и надо, он та ещё тварь», — мысль пронеслась спокойно и даже обыденно, в духе «неплохо, завтра может снег пойти».
Карман грела не выкуренная сигарета.
«Кажется, меня где-то надули. Или я не заметил, как умер после первой затяжки?»
Выбравшись из кладовки, позеленевший от злости Мертвец посеменил к Смерти и Рыжей, чтобы пожаловаться на ложь Пауков — ведь привык же называть этих монстров в белых халатах Пауками! — и свою феноменальную живучесть.
«Это было нечестно», — вот и всё, что хотел заявить им Мертвец со всем возможным пафосом. Он знал, что это было нечестно, как и то, что нечестно это было именно по отношению ко всем другим смертельно болеющим, но страстные обвинения «о неправильности» не складывались в конкретные обоснованные предложения.
— Эй, ты!
Значит, он уже не пожалуется.
— Я чую, сука, что ты украл…
— Что я украл?
— Ещё прикидываешься, тварь?!
В ушах зашумело, а в глазах потемнело — Мертвец не сразу почувствовал удар, голова взорвалась болью позже. Бок холодила стена.
— Я правда не знаю…
Толчок, Мертвец упал на колени, пинок под рёбра. И тишину разорвал топот. Белого рядом больше не было, но холодные паучьи руки приподнимали его с некой долей осторожности, которой Мертвец не хотел.
— Кто это сделал?
Мертвец, пошатываясь, встал на ноги. Боль от ударов исчезала.
— Говори!
Он пошел в палату Смерти, но Паучихи не хотели вступать на территорию царствования Рыжей. Потому что Смерть любил её, Паучихи любили Смерть, а Рыжая любила, когда никто не заходит в палату, пока она там. Ну и Смерть она тоже любила.
Потому Паучихи повели Мертвеца за руку к его палате, а он почти не сопротивлялся. И в конце концов оказался рад этому — хрустящая, пахнувшая дешевыми порошками подушка обхватила его голову, одеяло — не толстое и не тонкое, а такое, какое надо — легло на него, а сухая длинная ладонь какой-то из Паучих почти невесомо взъерошила его волосы, нежнее и заботливее, чем делала его мать.
Он словно настоящий мертвец лежал на белом, каждая союзница настоящей смерти перебирала восемью лапами в постоянной работе рядом с ним, а Могильник дарил ему покой, где есть лишь удобство и светлая грусть Паучих.
Он стал частью Могильника — могущественного полубога, союзника смерти, в котором не было ничего природного, кроме известной борьбы за жизнь.
И в этой очередной борьбе Мертвец вышел победителем.
Так Мертвец только на следующее утро попал к Смерти и Рыжей. Свежий, отдохнувший, обновленный — ничего не болело, даже синяков от вчерашнего не было. Могильник бодряще действовал на него. Однако рассказывать о выкуренной сигарете и избиении Белым было не очень интересно — все слова потерялись, а события выглядели столь блёклыми, что Мертвец ограничился кратким пересказом.
Рыжая переспрашивала, а Смерть улыбался, только раз спросив:
— У тебя же всё болит?
— Ничего не болит, наоборот ещё никогда так себя не чувствовал.
— Эй, Мертвец, как тебе мой новый дракон?
Рыжая с завидным упорством продолжала разрисовывать своё тело. Раньше, говорил Смерть, была только пара «татуировок» в день, сейчас она разрисовывала себя на всех частях тела, куда могла дотянуться, и хвасталась ими.
— Ну, ничего такой, — сказал Мертвец, рассматривая нечёткий рисунок на предплечье, больше напоминавший какого-нибудь лебедя, гуся или кого-то из той же песни.
Зашла Паучиха, и разговор притих. Мертвец с Рыжей встали с кровати Смерти, пока с ним ласково разговаривала Паучиха. Они пересели на подоконник. И никаких замечаний. Палата Смерти — место всех исключений из правил.
— Нарисуй ты мне дракона, а мы проверим, у кого он лучше, — Рыжая протянула ему чёрный маркер.
Она не просила, а ставила перед фактом. Мертвец взял маркер и начал рисовать. Тело, голова и хвост вышли неплохо, и Мертвец, высунув язык, старательно выводил детали вроде морды и шипов.
Шаги. Шёпот. Мертвец поднял глаза и сразу же вернулся к рисованию. В палату зашла ещё одна Паучиха, руки мяли белый халат, глаза бегали. Явно произошло что-то интересное, но они с Рыжей сидели далеко. Так что вся надежда на любимчика Могильника и его обитателей — Смерть. И он, посмотрев своими ангельскими глазами на Паучих, невинно спросил:
— Что-то случилось?
Паучихи обернулись, и взгляд их смягчился. Он всё ещё казался им ребёнком, которого нужно от всего охранять, но его взгляд уже умел подчинять себе осознанно. С возрастом мягкий притягивающий взгляд Смерти станет только помехой, поэтому сейчас он старался отрываться наперёд.
— Ох, — Паучихи обменялись взглядами, признавая своё поражение.
— Рано или поздно все всё равно узнают. Час назад умер…
«Так ему и надо, он та ещё тварь», — мысль пронеслась спокойно и даже обыденно, в духе «неплохо, завтра может снег пойти».
Страница 2 из 3
