Фандом: Ориджиналы. Боль… Она преследует меня повсюду. Сопровождает каждое мое движение, каждый шаг — даже самый маленький, эхом отзывается на каждый поворот головы, и даже пошевелить кистью порой кажется невыполнимой задачей.
Добавить в моё избранное
5 мин, 50 сек 7952
Каждая, пусть и маленькая неудача заставляла меня пробовать снова и снова — до победы. Победы над собой и над миром, над судьбой — потому что я всегда считала, что это по ее воле некоторые вещи нам не даются с первой попытки. Но здесь… К концу занятия я стала все чаще ошибаться, путаясь в движениях, а бесконечные повторы нисколько не помогали, а, наоборот, плодили все новые и новые ошибки, превращая разучиваемую связку в нечто невобразимое. Аксинья же, казалось, нисколько не разочарована — она спокойно объясняла мне принципы построения связки, ее схему и логику, уделяла внимание каждой мелочи — вплоть до положения пальцев и угла наклона головы.
Наконец, после того, как я в очередной раз ошиблась и раздраженно встряхнула руками, она мягко сказала:
— Ну ладно. Давай потянемся. Бери коврик.
В тот момент я еще не представляла, что меня ждет за этим полушутливым «потянемся». Это превратилось в настоящую пытку по сравнению с тем, что было до этого. Даже колющий бок, когда я только начинала бегать, казался теперь мелочью, сущим пустяком и рядом не стоявшем с тем, что я чувствовала во время растяжки. Задеревеневшие мышцы, даже несмотря на хорошую разминку, с трудом поддавались упражнениям, не желая расслабляться и тем самым причиняя мне еще большую боль.
Первое время я не могла замереть, зависнуть в точке своего максимума, чтобы потом, слегка расслабившись, собственным весом передвинуть ее дальше — хотя бы на миллиметр. Помогала Аксинья — жестко фиксировала непослушное тело, и держала в течение нескольких минут, пока я, отчаянно закусив губу, пыталась не издать ни звука. Дома все было иначе — пытаясь замереть, я цеплялась за доступные мне поверхности, используя в качестве опоры диван, стенку шкафа или дверной косяк. И уже не сдерживала стоны, порой все же вырывающиеся из груди.
Но я терпела. Я знала, что боль эта — лучшее доказательство того, что я все еще могу двигаться, а значит — жить. Временами, после неудачной растяжки я не могла нормально идти — прихрамывала, когда мышцы непроизвольно напрягались, посылая резкие вспышки по всему телу. Поначалу я жаловалась, но Аксинья лишь улыбалась и говорила, что так правильно. Так нужно. Словно чувствовала, зачем я добровольно подвергаю себя этой пытке.
… А вместе с болью приходило освобождение.
Когда замираешь в одной позе, мучительной для тебя, минуты начинают тянуться медленно, и ты вдруг ощущаешь себя так, словно у тебя впереди — вечность. И ты сама — часть этой вечности. Становится совершенно неважно, что было раньше, что есть сейчас и что будет дальше. Есть просто несколько минут, когда можно почувствовать себя центром вселенной — своей собственной вселенной. И тогда на смену боли и пустоте придет совершенно невероятное чувство единения — с собой и со всем миром.
И я продолжала тренироваться — изо дня в день, каждый раз заново договариваясь со своим телом, увеличивая предел. Я чувствовала — мне еще далеко до предела, а значит, у меня впереди вечность — та самая, которую я так долго считала утраченной.
Наконец, после того, как я в очередной раз ошиблась и раздраженно встряхнула руками, она мягко сказала:
— Ну ладно. Давай потянемся. Бери коврик.
В тот момент я еще не представляла, что меня ждет за этим полушутливым «потянемся». Это превратилось в настоящую пытку по сравнению с тем, что было до этого. Даже колющий бок, когда я только начинала бегать, казался теперь мелочью, сущим пустяком и рядом не стоявшем с тем, что я чувствовала во время растяжки. Задеревеневшие мышцы, даже несмотря на хорошую разминку, с трудом поддавались упражнениям, не желая расслабляться и тем самым причиняя мне еще большую боль.
Первое время я не могла замереть, зависнуть в точке своего максимума, чтобы потом, слегка расслабившись, собственным весом передвинуть ее дальше — хотя бы на миллиметр. Помогала Аксинья — жестко фиксировала непослушное тело, и держала в течение нескольких минут, пока я, отчаянно закусив губу, пыталась не издать ни звука. Дома все было иначе — пытаясь замереть, я цеплялась за доступные мне поверхности, используя в качестве опоры диван, стенку шкафа или дверной косяк. И уже не сдерживала стоны, порой все же вырывающиеся из груди.
Но я терпела. Я знала, что боль эта — лучшее доказательство того, что я все еще могу двигаться, а значит — жить. Временами, после неудачной растяжки я не могла нормально идти — прихрамывала, когда мышцы непроизвольно напрягались, посылая резкие вспышки по всему телу. Поначалу я жаловалась, но Аксинья лишь улыбалась и говорила, что так правильно. Так нужно. Словно чувствовала, зачем я добровольно подвергаю себя этой пытке.
… А вместе с болью приходило освобождение.
Когда замираешь в одной позе, мучительной для тебя, минуты начинают тянуться медленно, и ты вдруг ощущаешь себя так, словно у тебя впереди — вечность. И ты сама — часть этой вечности. Становится совершенно неважно, что было раньше, что есть сейчас и что будет дальше. Есть просто несколько минут, когда можно почувствовать себя центром вселенной — своей собственной вселенной. И тогда на смену боли и пустоте придет совершенно невероятное чувство единения — с собой и со всем миром.
И я продолжала тренироваться — изо дня в день, каждый раз заново договариваясь со своим телом, увеличивая предел. Я чувствовала — мне еще далеко до предела, а значит, у меня впереди вечность — та самая, которую я так долго считала утраченной.
Страница 2 из 2
