Ночь перед парадоксом

Потом они снова бегут, вновь замирают под крышей автобусной остановки, проносятся по побережью и ступают на тёмную морскую воду. Огромные чёрные волны с белой бахромой пены им не соперники — во Флэштайме они медленны, как штилевые барашки. Тоун бегает между ними восьмёрками, пробегает сквозь тёмную воду, оставляя после себя медленно плывущие в застывшем воздухе капли. А когда силы практически на исходе, спидстеры возвращаются на землю и, спрятавшись под крышу заброшенного лодочного сарая, наблюдают, как вода жадно тянется к их укрытию длинными щупальцами-волнами.

К утру дождь перестаёт лить. В тучах проступают клочки чистого предутреннего неба, и Тоун глядит на него, затаив дыхание. Когда из-за проплывающих туч выскальзывает тухнущая уже звезда, он вздыхает и медленно оборачивается к Барри.

— Это была лучшая ночь в моей жизни, — искренне говорит он и спустя мгновение добавляет: — Спасибо, Барри.

Аллен неловко пожимает плечами. Наверное, в такие моменты надо что-то говорить, но в горле у него тотчас пересыхает.

Тоун проводит ладонью по своей мокрой одежде и вдруг достаёт из внутреннего кармана непромокаемый пакет.

— Я сделал много такого, чего уже нельзя исправить, — негромко произносит он, и Барри, сглотнув отчего-то возникший кислый ком, чувствует, как в его ослабевшую руку что-то вкладывают. — Но надеюсь, эта вещь поможет тебе спасти твоего отца, — добавляет Тоун, часто-часто моргая. И Аллен вдруг с изумлением понимает, что по его щекам течёт не только морская вода.

— Прощай… Эобард, — прочистив горло, хрипло произносит он.

Тоун тихо прикрывает глаза.

— Прощай, Барри.

— Барри, ты чего здесь делаешь? — Циско осторожно заходит в Хранилище Времени, обеспокоенно находя друга взглядом.

Гидеон полупрозрачной голограммой висит на стене, сочувствующе — если андроид будущего вообще умеет испытывать подобную эмоцию — глядя на хозяина. Барри сидит на полу, прижавшись спиной к пульту управления. По щекам его катятся слёзы.

— Он признался, Циско, — едва слышно хрипит он, глядя на друга огромными зелёными глазами.

— Кто? В чём признался? — не понимает Рамон, инстинктивно напрягаясь. Состояние Барри ему не нравится, так как парень не может понять, слёзы какого толка видит на глазах друга — счастья или горя.

— Тоун. Он признался в убийстве моей мамы, — Барри запрокидывает голову, мягко ударяясь затылком об пульт.

Циско приглядывается и только тогда замечает, что в него воткнут какой-то тёмный продолговатый предмет.

— Он записал признательное видео, — свистящим шёпотом произносит Барри. — И переписал на меня СТАР-лабс.

— Щедро, — наконец выдыхает Циско, приходя в себя от первого удивления. — И с чего вдруг так?

Барри молча глядит на него, и Рамон вдруг всё понимает.

— Когда?

— Час назад. Циско, он убил мою маму. Я ненавидел его. Почему же тогда так хреново?

Циско качает головой и неловко присаживается рядом.

— Не знаю, друг. Наверное, ты привязался к нему, пока Тоун притворялся доктором Уэллсом. Если честно, я… я тоже… буду по нему скучать. Хоть он и гад.

— Как ты думаешь, где он сейчас? — после неуютного молчания тихо спрашивает Барри.

— Не знаю, дружище. Думаю, никто этого не знает.

Тоун открывает глаза. Последнее, что он помнил — полные тоски зелёные глаза Флэша.

«Я умер, — понял Эобард. — Умер и попал в ад.»

Вот только для ада здесь было необычайно прохладно. Большие зелёные ели окружали тихий загородный дом.

Тоун оглянулся. Место было ему знакомо.

— Не может быть, — прошептал он и почти не удивился, когда сзади отозвался такой родной голос матери:

— Всё может быть, дорогой. Теперь ты снова с нами.