Фандом: Гарри Поттер. Когда позади все, что было дорого, остается только вспоминать…
Добавить в моё избранное
14 мин, 25 сек 17432
Ночи зимой всегда наступают рано. Темнеет свинцовое небо, и вязкое покрывало темноты окутывает город, душа в своих объятиях. В доме на площади Гриммо темнота одерживает победу почти сразу — не для кого зажигать газовые рожки и свечи, раздувать пламя потухших каминов и счищать восковые слезы с пыльных хрустальных люстр. Дом тих и безмолвен, насколько может быть безмолвным дом, в котором больше нет людей. Поскрипывают стропила под тяжестью крыши, стонут стены, удерживающие на себе вес перекрытий. Старый паркет, скрытый вытертыми коврами, тоже едва слышно скрипит, даже деревянная лестница тяжело вздыхает под невесомыми шагами домовика.
— Совсем стар стал, — горестно тянет он, ведя тряпкой по тяжелой портретной раме.
— Глупости, Кричер, — резко обрывает его женский голос, и домовик вздрагивает, поднимая глаза на портрет.
— Ах, моя дорогая хозяйка, — привычно бормочет он, бережно протирая нарисованное изображение, отчего женщина едва заметно морщится и, подобрав складки платья, отступает вглубь картины. — Был бы тут мастер Регулус, он бы мигом навел порядок, — печально продолжает Кричер, смахивая навернувшиеся слезы.
Женщина на портрете поджимает губы и молчит. Сколько раз за эти годы она вспоминала сына, сколько раз еще вспомнит… Дом нуждается в уходе, и пусть сейчас его еще поддерживают старые чары, когда-нибудь они выдохнутся и запустение окончательно вступит в свои права.
Вальбурге Блэк больно видеть, как ее любимый дом превращается в тень прежнего себя; как паутина, несмотря на старания Кричера, все быстрее и быстрее завоевывает себе новые территории. Ей страшно представить, во что превратили докси фамильный гобелен, за которым она так тщательно следила при жизни. Кричер старается изо всех сил, но их явно не хватает, чтобы вернуть дому былое величие: стоит нечищеной серебряная посуда, зеркала зарастают пылью и мутнеют. А ведь Вальбурга еще помнит, как впервые переступила порог этого дома полноправной хозяйкой и с какой любовью обновляла потершуюся обивку диванов, меняла шпалеры и шторы, придавала дому уют. Сколько лет прошло, а она все прекрасно помнит…
Дверь негромко скрипит, раздаются шаги и грохот упавшей подставки из ноги тролля, привезенной Альфардом из неведомо какой дыры. Вальбурга настороженно замирает на портрете, прислушиваясь к каждому звуку, и задается вопросом, кто же посмел войти в дом благородного семейства Блэк без разрешения? А потом мелькает догадка: неужели…
— Ну, здравствуй, мама, — хрипло произносит остановившийся перед портретом человек.
Вальбурга дергается от его голоса, как от удара, невидяще смотрит в изможденное лицо и с тяжелым вздохом нащупывает спинку кресла.
— Не ожидала тебя здесь увидеть, — наконец удается ей выговорить, а к горлу уже подкатывает комок удушающей ненависти. — Приполз-таки домой, когда совсем туго стало? А ведь говорил, что больше никогда в жизни не переступишь порог… Предатель собственной крови! — срывается она на визг, все сильнее впиваясь ногтями в кресло.
— Чего-то такого я и ждал от этой встречи, — произносит гость, задумчиво рассматривая портрет. — А ты постарела, мама, годы тебя не пощадили.
— На себя посмотри! — парирует она. — Во что ты превратился, Сириус Блэк?
— Знаешь, Азкабан это вовсе не курорт, — угрюмо хохочет он, встречаясь с ней взглядом, — да и последующие события не поспособствовали мне предстать перед тобой во всем блеске.
— Иронизируешь? — насмешливо приподнимает она бровь. — Как был идиотом, так им и остался.
Сириус только молча отворачивается и уходит в глубь дома, оставляя мать в одиночестве созерцать опустевший коридор.
Что бы Вальбурга ни говорила, а постаревшее от пережитого лицо сына теперь неотступно стоит перед глазами, его потухший взгляд и по-прежнему густая грива волос, расчерченная белыми прядями ранней седины.
— Тебе ведь нет еще и сорока, — бормочет Вальбурга, не видя ничего вокруг. — За что же Мерлин так нас наказывает?
Дом тих и безмолвен, темнота окружает портрет со всех сторон, и Вальбурга медленно проваливается в сон.
— Вальбурга, поздравляю, у вас мальчик!
Семейная повитуха Блэков протягивает ей отчаянно орущий комочек выстраданного, долгожданного счастья. Вальбурге страшно брать на руки хрупкое тельце, но она уже тянется к нему, ей хочется скорее прижать его к себе, почувствовать вес этого крохотного создания. Малыш затихает, оказавшись у нее на руках, и Вальбурга внимательно его разглядывает: на голове у него темный пушок, а глаза синие-синие, как вечернее небо летом. Вальбурга улыбается, ласково проводя пальцами по смешному хохолку, приглаживая волосы, и прижимается губами к теплой щечке.
— Ты будешь самым лучшим, мой милый, — шепчет она.
— Орион, как назовете наследника?
Повитуха за свою жизнь помогла появиться на свет стольким Блэкам, что страшно сосчитать, но каждый раз, как в самый первый, когда ее только приставили к этой семье, наречение ребенка для нее маленький праздник.
— Совсем стар стал, — горестно тянет он, ведя тряпкой по тяжелой портретной раме.
— Глупости, Кричер, — резко обрывает его женский голос, и домовик вздрагивает, поднимая глаза на портрет.
— Ах, моя дорогая хозяйка, — привычно бормочет он, бережно протирая нарисованное изображение, отчего женщина едва заметно морщится и, подобрав складки платья, отступает вглубь картины. — Был бы тут мастер Регулус, он бы мигом навел порядок, — печально продолжает Кричер, смахивая навернувшиеся слезы.
Женщина на портрете поджимает губы и молчит. Сколько раз за эти годы она вспоминала сына, сколько раз еще вспомнит… Дом нуждается в уходе, и пусть сейчас его еще поддерживают старые чары, когда-нибудь они выдохнутся и запустение окончательно вступит в свои права.
Вальбурге Блэк больно видеть, как ее любимый дом превращается в тень прежнего себя; как паутина, несмотря на старания Кричера, все быстрее и быстрее завоевывает себе новые территории. Ей страшно представить, во что превратили докси фамильный гобелен, за которым она так тщательно следила при жизни. Кричер старается изо всех сил, но их явно не хватает, чтобы вернуть дому былое величие: стоит нечищеной серебряная посуда, зеркала зарастают пылью и мутнеют. А ведь Вальбурга еще помнит, как впервые переступила порог этого дома полноправной хозяйкой и с какой любовью обновляла потершуюся обивку диванов, меняла шпалеры и шторы, придавала дому уют. Сколько лет прошло, а она все прекрасно помнит…
Дверь негромко скрипит, раздаются шаги и грохот упавшей подставки из ноги тролля, привезенной Альфардом из неведомо какой дыры. Вальбурга настороженно замирает на портрете, прислушиваясь к каждому звуку, и задается вопросом, кто же посмел войти в дом благородного семейства Блэк без разрешения? А потом мелькает догадка: неужели…
— Ну, здравствуй, мама, — хрипло произносит остановившийся перед портретом человек.
Вальбурга дергается от его голоса, как от удара, невидяще смотрит в изможденное лицо и с тяжелым вздохом нащупывает спинку кресла.
— Не ожидала тебя здесь увидеть, — наконец удается ей выговорить, а к горлу уже подкатывает комок удушающей ненависти. — Приполз-таки домой, когда совсем туго стало? А ведь говорил, что больше никогда в жизни не переступишь порог… Предатель собственной крови! — срывается она на визг, все сильнее впиваясь ногтями в кресло.
— Чего-то такого я и ждал от этой встречи, — произносит гость, задумчиво рассматривая портрет. — А ты постарела, мама, годы тебя не пощадили.
— На себя посмотри! — парирует она. — Во что ты превратился, Сириус Блэк?
— Знаешь, Азкабан это вовсе не курорт, — угрюмо хохочет он, встречаясь с ней взглядом, — да и последующие события не поспособствовали мне предстать перед тобой во всем блеске.
— Иронизируешь? — насмешливо приподнимает она бровь. — Как был идиотом, так им и остался.
Сириус только молча отворачивается и уходит в глубь дома, оставляя мать в одиночестве созерцать опустевший коридор.
Что бы Вальбурга ни говорила, а постаревшее от пережитого лицо сына теперь неотступно стоит перед глазами, его потухший взгляд и по-прежнему густая грива волос, расчерченная белыми прядями ранней седины.
— Тебе ведь нет еще и сорока, — бормочет Вальбурга, не видя ничего вокруг. — За что же Мерлин так нас наказывает?
Дом тих и безмолвен, темнота окружает портрет со всех сторон, и Вальбурга медленно проваливается в сон.
— Вальбурга, поздравляю, у вас мальчик!
Семейная повитуха Блэков протягивает ей отчаянно орущий комочек выстраданного, долгожданного счастья. Вальбурге страшно брать на руки хрупкое тельце, но она уже тянется к нему, ей хочется скорее прижать его к себе, почувствовать вес этого крохотного создания. Малыш затихает, оказавшись у нее на руках, и Вальбурга внимательно его разглядывает: на голове у него темный пушок, а глаза синие-синие, как вечернее небо летом. Вальбурга улыбается, ласково проводя пальцами по смешному хохолку, приглаживая волосы, и прижимается губами к теплой щечке.
— Ты будешь самым лучшим, мой милый, — шепчет она.
— Орион, как назовете наследника?
Повитуха за свою жизнь помогла появиться на свет стольким Блэкам, что страшно сосчитать, но каждый раз, как в самый первый, когда ее только приставили к этой семье, наречение ребенка для нее маленький праздник.
Страница 1 из 5
