Ронсеваль

Хватит. Если пить по глотку, а не все сразу.

Мне — не привыкать.

В надежде поднимаю глаза. Но в жарком мареве впереди ничего не видно — только каменистая дорога бежит и бежит без конца, а по сторонам высятся крутые, поросшие кустарником и тонкими деревцами, склоны ущелья. И только кое-где яркими красными пятнами крови цветут робкие маки.

Река, в которой можно набрать воды, покажется еще не скоро, змейкой ползя среди гор — но я не уверен, что мы доберемся к ней до заката. Роланд, разумеется, ехал бы и день и ночь, не спешиваясь, но лошадям слишком жарко — не выдержат. Да и все, включая меня, уже изошли седьмым потом под этим безжалостным солнцем.

Прикрываю глаза, мерно покачиваясь в седле. Меч, так же мерно касаясь меня гардой, напоминает: опасность — везде. В горячем солнце, в криках голодных воронов, в мрачных склонах ущелья, в усталом хрипе лошадей… Жизнь так хрупка и может оборваться в любую минуту. Кто знает, что там, за поворотом?

— Слишком медленно, — Роланд хмурится и впервые за долгое время обращает ко мне свое обожженное лицо. — Нужно быстрее.

Роланд всегда торопится: сражаться, жить, любить, советовать, шагать — даже если путь еще неизвестен. Он точно знает наперед, что может случиться, словно Бог шепчет ему правду с небес.

— Видишь эти склоны, Оливье? — он указывает рукой на скалы, сжимающие дорогу с обеих сторон. — Нам снизу ничего не видно. Зато мы видны всем, и не только птицам да зверям.

Не отвечаю, смотря на его сильное тело в стеганой рубахе и сверкающем нагруднике с выкованными на нем тремя скрещенными молотами. Я знаю Роланда давно — еще с тех пор, как был подростком, а он — молодым мужчиной, воином с красивым мечом, на котором сверкало солнце. За нашими плечами — не один бой спиной к спине, не один пир при дворе сира, не один вечер в доме моего отца. Я люблю Роланда как брата — и останусь верен ему до конца, когда бы Бог ни решил оборвать наши жизни.

— Мечтаешь поскорее вернуться к Альде? — подзадориваю я, живо вспоминая печальное лицо сестры с холодно смотрящими глазами и плотно сомкнутыми губами.

Роланд улыбается уголками красноватых губ и тут же хмурится, в сотый раз оглядываясь по сторонам. Чутье еще никогда его не подводило, и я невольно сглатываю от пробежавших по телу мурашек. Это не страх — это внезапное осознание, что вокруг — только солнце и гнетущая тишина, изредка прерываемая ржанием уставших лошадей.

— Ты зря не отправился с сиром, Оливье, — Роланд похлопывает коня по мокрой от пота шее. — Уже который день себя изводишь.

Багровею и машу рукой, но сердце колотится быстро и отчаянно, и я отвожу взгляд. Роланд негромко смеется и, нагнав меня, сжимает предплечье рукой. Не поворачиваясь к нему, снова смотрю на вьющуюся впереди дорогу.

Я хочу домой.

Дома нас ждут, во всяком случае — меня.

— Расскажи хоть, какая она, — Роланд поправляет жесткие поводья. — Похожа на твою сестру?

Качаю головой. Альда — прохладный ручей в долине, а Изольда — бурлящая горная река. У Альды — золотистые кудри, у Изольды — черные блестящие пряди. Яростно мотаю головой, не желая вспоминать, но образы врываются в сердце. Изольда у окна, Изольда с цветами, Изольда на городской площади у фонтана, где я впервые встретил ее — незадолго до похода на Сарагосу.

— Нисколько.

Мы оба молчим, не глядя друга на друга. Мы здесь чужие, и даже солнце и ветер не любят нас в этом краю и поэтому с такой ненавистью пытаются изгнать нас обратно.

Роланду с самого начала не пришлась по душе мысль сира отправиться сюда, но сир был непреклонен. Союз с сарацинами казался слишком выгодным, чтобы его упускать. Да и гордыня не дала сиру повернуть назад: он был уверен, что дед смотрит на него с неба.

— Слишком медленно, — повторяет Роланд, мрачно смотря на меня своими упрямыми синими глазами. — Нужно к закату попасть в Пье-де-Пор.

Я оборачиваюсь, покусывая сухие губы. Пыль, поднимающаяся от груженых телег, лошадей и пеших воинов, висит в воздухе огромным облаком и не исчезает.

— Не успеем. Посмотри, как медленно тащатся телеги. Набиты до самого верха. Любое резкое движение — и они опрокинутся. Боюсь, быстрее не получится. Хорошо, если к закату успеем добраться до реки.

Роланд всем телом поворачивается в седле и тоже смотрит на телеги. Он кажется мне цельным, вытесанным из камня. Цельные люди кажутся такими сильными — и одновременно хрупкими. Стоит камню попасть им в сердце — и они рассыпаются на осколки.

Я — другой. Я состою из частей. Одна погибнет — другая будет жить и здравствовать.

— Ты видел эти лица, Оливье? Заметил, как на нас смотрели в Памплоне? Хищно, презрительно и мрачно, — сквозь зубы произносит Роланд. — И огонь — огонь горел в их жадных глазах. Неприятные они, высокомерные и алчные, эти люди гор. Как только они выживают на этой скудной земле?