Ронсеваль

Пожимаю плечами, бросая взгляд на дремлющего в седле графа Ансельма. И вижу себя со стороны, да, наверное, и Роланда, и сира — всех, чья рука даже во сне сжимает гарду меча. Мы живем от привала до привала, от дома до дома, от боя до боя, от чистых ладоней до покрытых чужой кровью — и всегда, всегда в седле. Покачиваясь, дремля, в ожидании новой боли.

… Красное солнце, устав, лениво прячется среди гор. И сразу жар и духота спадают, сменяясь пронизывающим ветерком, а потом и вовсе превращаются в холод. Уставшие и продрогшие, лошади с трудом передвигают ноги. Телеги, скрипя колесами и звеня добычей и провизией, ползут медленно и словно неохотно.

Роланд едет чуть впереди — как всегда, когда чувствует опасность. Его конь едва слышно пофыркивает, выражая свое недовольство, и нервно бьет хвостом по крупу. Где-то далеко воют волки, и холодные звезды смотрят на меня равнодушно, даря свой тусклый свет.

— Ночью небо кажется ближе, — замечаю я негромко, равняясь с Роландом. — Замечал?

— Ночью все кажется другим, — он кивает, и глаза его лихорадочно блестят в сумраке. — Более красивым. Темнота смягчает грубость.

Пытаюсь вспомнить, как давно мы не были дома. Пальцев не хватает, и я сразу же путаюсь в числах.

— Четыре? Или пять? — спрашиваю я вслух, но Роланд понимает.

— Пять. Я бы сейчас многое отдал, чтобы вернуться к Альде.

Перехватываю его взгляд: впервые за много дней в нем не суровость и сила, в нем — нежность и любовь, и какое-то мальчишеское чувство торжества и победы. Еще бы: добиться руки моей сестры может далеко не каждый. Вспоминаю надменно вздернутый нос Альды и усмехаюсь.

Никогда бы не взял ее в жены.

— Передашь ей, если я не вернусь, — Роланд сует мне в руки маленький кожаный мешочек.

Яростно качаю головой. Это он должен вернуться. Если уж погибать — так мне. Что я такое? Чудом выжил во всех бойнях, мечтаю вернуться домой к женщине, которая еще не знает, что я ее люблю. Или не люблю? Сколько их было у меня, этих Изольд? Не знаю, кто я. Живу, как живется, выполняя приказы, и делаю вид, что мне никто не нужен. Отец отчего-то не любит меня, но терпит — я наследник; а мать умерла много лет назад, и я ее почти не помню. Я рос одиноким — и богатым, и стал бы последним мерзавцем, если бы не Роланд. Я люблю его больше короля, больше своего долга и, наверное, больше земли, на которой родился.

— Сам передашь, — я пихаю мешочек в седельную сумку, висящую рядом с прикрепленным к луке рогом.

Смотрю на темное загадочное небо, на горы вокруг, на звезды — и мне кажется, что не только я молод, но и весь мир вокруг.

— Сейчас бы вина, — говорю я нарочно громко.

Роланд смеется и качает головой. Ветерок играет его темными волосами, едва касающимися плеч. Смотрю с завистью в его загорелое сосредоточенное лицо с жесткой щетиной: цельные люди всегда или правильны, или полны яда, а я — по кускам — весь в противоречиях. Смотрю на него — и вдруг понимаю: внутри его грызут сомнения.

— Мы разграбили Памплону, — замечаю я негромко, так, чтобы не услышали остальные.

Роланд вздрагивает.

Я угадал.

— Баски дали нам отпор, — отвечает он горячо, но голос дрожит — впервые.

Ему, честному и незапятнанному, хочется видеть своего короля таким же. Но незапятнанные королями не становятся.

— Нам необязательно было брать город.

— Солдаты должны быть довольны.

Сглатываю, взглянув на высокие склоны. Вот почему Роланд так торопится. Он тоже понимает, что баски захотят вернуть свое.

Можно ли уйти от судьбы?

— Все походы до этого были оправданы — саксы, лангобарды, славяне — они первые развязывали войну, — я говорю неприятные вещи, но молчать бессмысленно. — Но кровь Памплоны была необязательна, Роланд. Эту кровь нам не простят.

Роланд отворачивается. Мне кажется, что глубоко внутри он разочарован и разбит. Мы оба видели достаточно жестокости, но та жестокость — оправдана. Вчера же человек, который для Роланда был главнее Бога, пролил на землю невинную кровь. Для цельных людей такое — брошенный в сердце камень. Трещины уже бегут по телу, а цельным оно больше никогда не станет. Как он будет с этим жить?

— Я служу королю, Оливье.

Мне плевать. Я — служу Роланду. Если нужно убить — я убью. И не задумаюсь. От меня просто отвалится кусок — сердца или души. Их много, переживу.

— Тогда почему в твоих глазах так много сомнений?

Роланд не отвечает и посылает коня вперед, оставляя меня позади.

Молча смотрю на его широкую спину и похлопываю свою кобылу по шее.

Звезды смотрят на нас холодно и равнодушно — как и сотни лет до этого.

Любопытно: что останется после меня? Кто придет на мое место? Что там, за небом? Будут ли люди всегда убивать друг друга?

… В жизни все происходит вдруг.