Ронсеваль

Они появляются перед рассветом — словно из воздуха. Одни обезумевшей волной обрушиваются вниз, другие остаются наверху, бросая в нас тяжелые камни.

Баски.

Хочется верить, что нас нагнали сарацины — но я слишком хорошо запомнил эти черные рубахи с золотыми узорами, виднеющиеся из-под коротких кольчуг.

Мы — усталые, мы — на чужой земле.

Они — полны сил, они — дома.

Меч Роланда сверкает холодной яростью.

Мне кажется, что я узнаю даже лица, что я видел в Памплоне, — но вглядываться некогда, да и какая разница — мало ли предателей я встречал в жизни? Сколько еще встречу?

— Охраняйте телеги! — голос Роланда эхом отскакивает от склонов. — Держите строй! Щиты — вперед! Конные — защищайте пеших! Оливье!

— Я здесь, — я с размаху рублю подбежавшего баска по плечу и с удовлетворенностью смотрю на бьющую фонтаном кровь.

— Держись возле меня, — я перехватываю его отчаянный и виноватый взгляд. — Не видишь графа Ансельма?

Трясу головой, одновременно отбиваясь от басков и пытаясь разглядеть, что происходит в арьергарде. В полупрозрачном сумраке успеваю заметить широкие спины Ансельма и его племянника, кружащих вокруг телег с провизией и отрубающих наставленные копья.

Спина Роланда касается моей спины, и на секунду меня захватывает ликование и безумство боя. Меч с каждой минутой становится все тяжелее, будто пьянеет от крови, и переливы стали рождают завораживающую музыку смерти и жизни.

Чувствую, как Роланд вздрагивает и отступает на шаг назад, толкая меня в сторону. Мгновенно оглядываюсь, забывая обо всем, и с ужасом смотрю на кровавое пятно, расползающееся по его рукаву.

— Труби в рог! — взываю я и с силой отбиваю острый кинжал, направленный мне в сердце. — Сир в нескольких лье, он услышит!

— Нет! — Роланд упрямо сжимает губы — я сотни раз видел этот его жест, и между его темными бровями залегает глубокая складка. Пот рекой бежит по вытянутому лицу, смешиваясь с кровью разбитых губ. — Я не хочу подвергать короля опасности.

— Нас перебьют! — отвечаю я с яростью. — Их слишком много.

Граф Ансельм, схватившись за грудь, из которой торчит копье, спиной падает с лошади на острые камни. Руки его еще дергаются — но подоспевший баск перерезает ему горло и ставит ногу на его распластанное тело. Племянник Ансельма, Роберт, лежит растерзанный в нескольких шагах, упираясь головой в колесо телеги.

— Труби в рог! — кричу я изо всех сил и в это мгновение почти ненавижу Роланда. — Плевать, что я умру — но ты позволишь умереть всем им — тем, которые верят в тебя? Позволишь Альде напрасно ждать? Из-за телег? Из-за жадности? Из-за верности тому, чья вина и привела нас в ущелье?

Роланд не отвечает, продолжая монотонно, но устало сражаться с подступающими все ближе басками. И на его, и на моем теле царапин и порезов не пересчитать, и гарды мечей скользкие от пота и крови, но пальцы все еще цепко сжимают их, веря в удачу, Бога и себя.

Мне кажется, что ночь длится уже целую вечность и солнце никогда не взойдет, словно время замерло. Я почти ничего не вижу, кроме мелькающих кинжалов, своей руки — как будто чужой, вцепившейся в гарду, и бледного лица Роланда. Я знаю, что ему больно, но я все еще ненавижу его — от предательства. Мне кажется диким и страшным, что он выбрал не меня, не Альду, не Ансельма — а сира, у которого в несколько раз больше воинов. Он остается верен ему, а не нам. Он боится за него, а не за нас.

К черту долг.

Сначала — любовь.

Не успеваю отвести удар, и жгучая боль вспарывает левый бок, проникая сквозь доспех.

Нас оттесняют вглубь ущелья, разбивая на части и убивая по очереди: и тех, кто ослаб, и тех, кто позволил себе промедлить, отвечая ударом на удар. Лица, лица, лица — целая вереница лиц с жесткими усмешками, с ядом в глазах, с ненасытной жаждой наживы и победы. И мести. Они мстят за отпечатки наших ног на их скудной земле.

Брать чужое просто, если нет души. Брать чужое легко, если считаешь себя правым.

Шатаясь, пытаюсь найти опору, но ноги дрожат — и следующий удар отбрасывает меня на землю. Роланд успевает перехватить смертельный удар, и наши взгляды скрещиваются. Я вижу все: и мольбу, и упрямство, и осознание неминуемой смерти, и сожаление — о том, что уже никогда не случится.

Я приоткрываю губы, ловя ртом воздух, но слова не идут. Они все — в моей голове, кружатся беснующимся роем, прячась и боясь прозвучать в пахнущем потом и кровью воздухе.

Роланд подает мне руку, пока граф Жерар прикрывает его спину, подставляясь под удар сразу трем баскам. Рядом — на коленях, умирающий, из последних сил машет мечом Беранже. Щека у него рассечена до самой кости. Я вижу, нетвердо стоя на дрожащих ногах, как он медленно заваливается на бок. Обвожу ошарашенным взглядом ущелье: многие телеги разграблены и сожжены, трупов — и своих, и чужих — целые груды.