Фандом: Ориджиналы. Слепящее южное солнце раскаляет воздух и землю, и фляга с водой едва не выскальзывает из потной ладони. Она полна чуть больше, чем наполовину — хватит ли до конца дня?
Добавить в моё избранное
13 мин, 12 сек 17821
Турпен, Жеран, Атон — все они мертвы, и их стеклянные глаза расширены от предсмертной агонии.
Небо светлеет перед рассветом, а я теряю последнюю надежду.
Кончено.
Для меня, для Роланда, для всех моих друзей. Я хотел сам вложить руку сестры в руку друга, я хотел найти свое место среди этих бескрайних земель, я хотел поцеловать кудри Изольды, хотел пройти еще не один бой плечом к плечу с другом — а теперь надежды умирают, разбиваясь об стылые камни Ронсеваля.
Жизнь хрупка. В одно мгновенье ты мечтаешь, в другое — зажимаешь раны рукой, оглушенный криками и звоном оружия.
Как много я не успел.
Время снова замирает — и в это мгновение в небо возносится чистый звук рога. Баски останавливаются и опускают оружие, изумленно смотря на трубящего Роланда. Он трубит изо всех сил и от всего сердца, окруженный врагами, и просит о помощи.
И, спустя несколько ударов сердца, издалека отзывается другой рог. Где-то там, за лентой ущелья, еще существует жизнь. И вера. Но они — далеко.
Я понимаю это сразу.
И Роланд понимает. Он выбрал нас — но опоздал.
И я тут же прощаю его.
Ловлю его взгляд — и коротко киваю.
Кровь Памплоны на наших руках отмщена.
Рассвет близок, как и наша смерть. Оставшиеся сумеречные минуты проходят в криках боли, стонах, дрожащем звоне последних ударов, среди искореженных тел, мертвых или бьющихся от боли лошадей и лиц, чьи глаза устремлены в небо.
Бог — слышит. Бог — видит.
И ждет.
Кровь густой струей хлещет из бедра, окрашивая ноги пурпуром, и левая рука, отрубленная по самый локоть, давно не чувствуется.
Возле меня — никого живого.
Баски уходят, не оглядываясь, понимая — нам не выжить.
С трудом, жадно глотая пыльный воздух, подползаю к большому стылому камню, лежащему рядом с Роландом, и опираюсь спиной.
— Ты жив, Оливье? — прерывистый голос Роланда пронизывает тишину. — Скажи.
Молчу. Смотрю на хлещущую кровь и молчу. У меня нет сил отнимать у умирающего надежду.
— Да, — отвечаю я едва слышно и отчаянно прошу Бога простить мне эту ложь. — Да.
— Обещай, что передашь, — хрипит Роланд из последних сил, не открывая глаз, и на его губах выступает кровавая пена — но он через силу улыбается. — Альде… Поклянись, Оливье…
Я смотрю в золотисто-голубое небо, на котором расцветает нежный рассвет.
Не для нас.
Мы не сделаем больше ни одного шага.
Мы навсегда остаемся здесь.
В Ронсевале.
— Клянусь, — отвечаю я твердо.
А потом закрываю глаза.
… И, сжимая в ладонях клинок,
Ты смеялся легко и беспечно,
Уходя за последний порог
В безоглядную дальнюю вечность.
В безоглядную дальнюю даль,
К голосам, что безмолвно звали,
Оставляя навек Ронсеваль,
Оставаясь навек в Ронсевале… Йовин…
Небо светлеет перед рассветом, а я теряю последнюю надежду.
Кончено.
Для меня, для Роланда, для всех моих друзей. Я хотел сам вложить руку сестры в руку друга, я хотел найти свое место среди этих бескрайних земель, я хотел поцеловать кудри Изольды, хотел пройти еще не один бой плечом к плечу с другом — а теперь надежды умирают, разбиваясь об стылые камни Ронсеваля.
Жизнь хрупка. В одно мгновенье ты мечтаешь, в другое — зажимаешь раны рукой, оглушенный криками и звоном оружия.
Как много я не успел.
Время снова замирает — и в это мгновение в небо возносится чистый звук рога. Баски останавливаются и опускают оружие, изумленно смотря на трубящего Роланда. Он трубит изо всех сил и от всего сердца, окруженный врагами, и просит о помощи.
И, спустя несколько ударов сердца, издалека отзывается другой рог. Где-то там, за лентой ущелья, еще существует жизнь. И вера. Но они — далеко.
Я понимаю это сразу.
И Роланд понимает. Он выбрал нас — но опоздал.
И я тут же прощаю его.
Ловлю его взгляд — и коротко киваю.
Кровь Памплоны на наших руках отмщена.
Рассвет близок, как и наша смерть. Оставшиеся сумеречные минуты проходят в криках боли, стонах, дрожащем звоне последних ударов, среди искореженных тел, мертвых или бьющихся от боли лошадей и лиц, чьи глаза устремлены в небо.
Бог — слышит. Бог — видит.
И ждет.
Кровь густой струей хлещет из бедра, окрашивая ноги пурпуром, и левая рука, отрубленная по самый локоть, давно не чувствуется.
Возле меня — никого живого.
Баски уходят, не оглядываясь, понимая — нам не выжить.
С трудом, жадно глотая пыльный воздух, подползаю к большому стылому камню, лежащему рядом с Роландом, и опираюсь спиной.
— Ты жив, Оливье? — прерывистый голос Роланда пронизывает тишину. — Скажи.
Молчу. Смотрю на хлещущую кровь и молчу. У меня нет сил отнимать у умирающего надежду.
— Да, — отвечаю я едва слышно и отчаянно прошу Бога простить мне эту ложь. — Да.
— Обещай, что передашь, — хрипит Роланд из последних сил, не открывая глаз, и на его губах выступает кровавая пена — но он через силу улыбается. — Альде… Поклянись, Оливье…
Я смотрю в золотисто-голубое небо, на котором расцветает нежный рассвет.
Не для нас.
Мы не сделаем больше ни одного шага.
Мы навсегда остаемся здесь.
В Ронсевале.
— Клянусь, — отвечаю я твердо.
А потом закрываю глаза.
… И, сжимая в ладонях клинок,
Ты смеялся легко и беспечно,
Уходя за последний порог
В безоглядную дальнюю вечность.
В безоглядную дальнюю даль,
К голосам, что безмолвно звали,
Оставляя навек Ронсеваль,
Оставаясь навек в Ронсевале… Йовин…
Страница 4 из 4
