Фандом: Гарри Поттер. Земля, 22-е столетие. Век торжества технологий и науки, великой космической экспансии человечества, новых звезд, планет и космических рас. Волшебство и магия давно и окончательно остались лишь в книгах и детских сказках, да и были ли вообще они когда-нибудь на свете? Ну а если и были, то давно исчезли, растворились и ушли куда-то, плотно закрыв за собой все двери. Но… что, если некоторые двери все еще приоткрыты, специально оставленные для тех, кто порой рождаются способными их увидеть?
Добавить в моё избранное
33 мин, 5 сек 11996
Я уже не помню, когда мне последний раз снились сны, и снились ли они мне хоть когда-нибудь.
Касаясь головой набитой синтетическим волокном подушки, под тяжестью усталости за день, я лишь на миг проваливаюсь в никуда, а в следующую секунду уже просыпаюсь утром. Но этот миг до пробуждения… Порой мне кажется, что в нем спрессованы целые века. И каждый раз это одно и то же — бездна. Черная, живая, колыхающаяся бездна, с вкраплениями колючих иголочек света — и я над ней. Чувство то ли полета, то ли падения. И ощущение взгляда многих тысяч глаз, пристально смотрящих, и словно что-то ожидающих от меня.
— Эй, меченая, сделай потише!
Я молча проигнорировала требование, а недовольно что-то пробормотавшему Рему, сидевшему от меня через два ряда, было явно лень вставать с кресла самому. Несмотря на щемящую в затылке головную боль, начавшуюся сразу после взлета, я смотрела информканал, решив не надевать имеющиеся наушники, а пустив звук через динамики.
Чисто из вредности я выждала, глядя в экран, еще несколько минут и, лишь когда в затылке кольнуло особо сильно, к вящему удовольствию Рема все же выключила ТВ-панель, откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. Но мысли настойчиво продолжали крутиться вокруг передачи на научно-популярном канале.
Человечество, благодаря открытиям и громадному научному рывку, произошедшему в 2148 году, к нынешнему, 2170-му уже вовсю покоряло Галактику, исследуя и колонизируя другие, далекие звездные системы. Такие слова как Канопус, Денеб, Вега и Арктур больше не были лишь теоретической астрономией. Были открыты иные, разумные и порой более развитые расы, с которыми были налажены контакты, правда, не всегда мирные. И уже давно все надежды и устремления людей были направлены извне родной планеты — на изучение и освоение открывающихся горизонтов.
Почти все мальчишки в нашем приюте грезили дальним космосом, собираясь стать пилотами кораблей, военнослужащими военно-космических сил, морпехами или хотя бы колонистами новых планет. И многие девчонки от них не отставали.
Меня тоже тянуло туда, наверх, но я хотела не осваивать новые миры, а именно быть в космосе. Ощутить фактическую бесконечность пространства, но не глядя ночью в земное небо, намертво привязанная к поверхности, а находясь там, посреди безграничной тьмы, разделяющей живые и мертвые планеты, черные дыры, завораживающие узоры туманностей и океаны разноцветного огня звезд.
Но я трезво оценивала свои шансы — сирота из интерната, что к тому же вечно не в ладах с точными науками. Даже техником на космическую станцию попасть шансов было немного, однако надеяться мне никто не запрещал.
Пассажирский флайер слегка наклонился, заходя на посадку, и слепящее солнце ударило в вытянутый боковой блистер салона. Легкий толчок от касания посадочных опор и затихающий звон двигателей обозначил конец нашего полета. Вся наша группа интернатских — под сорок мальчишек и девчонок, болтая, толкаясь, хватая сумки и надевая куртки, потянулась на выход. Я же, встав с сиденья последней, привычно пристроилась в хвост разномастной толпе.
Яркие лучи уперлись в лицо прямо при выходе, заставив зажмурится и отвернуться.
«Меченая»… — произнесла я про себя, увидев свое отражение в прозрачной части отведенной в сторону двери.
Оттуда на меня посмотрела одетая в стандартный костюм воспитанницы обычная, слегка нескладная девчонка четырнадцати лет с русыми, небрежно схваченными в хвост волосами до плеч и светло-карими глазами. Я машинально двинула головой, и отражение продемонстрировало на правой скуле давно заживший светлый шрам от ожога, похожий на выдавленную в коже перевернутую запятую.
«Меченая», «ведьма», «ненормальная», «поджигательница»… Да, кличек в интернате у меня после того случая появилось много.
Я всегда, сколько себя помню, отличалась от других детей, и отличалась сильно. Не любила компании и коллективные игры, никогда не возилась с куклами и ни с кем сильно не сближалась, предпочитая общество чтению. А еще у меня плохо получалось ладить с электроникой, без которой в наше время было никак. У меня постоянно ломались и глючили учебные планшеты, давились платежными картами терминалы и уличные автоматы или наоборот, начинали исторгать из себя поток банок и пакетов. Даже браслеты-коммуникаторы, выдаваемые всем интернатским — крайне прочные устройства, изначально рассчитанные на такую «агрессивную среду», как дети, — жили у меня от силы шесть-семь месяцев.
А три года назад так я так и вообще отличилась.
Компания старших воспитанников, решившая проучить «косорукую неумеху», спалившую им голографическую игровую приставку, просто пройдя рядом с ней, загнала меня в стоящий на краю интернатского сквера склад садового инвентаря.
И после того, что произошло потом, я, вернувшись через две недели обследования в больнице, и получила целый ворох кличек.
Касаясь головой набитой синтетическим волокном подушки, под тяжестью усталости за день, я лишь на миг проваливаюсь в никуда, а в следующую секунду уже просыпаюсь утром. Но этот миг до пробуждения… Порой мне кажется, что в нем спрессованы целые века. И каждый раз это одно и то же — бездна. Черная, живая, колыхающаяся бездна, с вкраплениями колючих иголочек света — и я над ней. Чувство то ли полета, то ли падения. И ощущение взгляда многих тысяч глаз, пристально смотрящих, и словно что-то ожидающих от меня.
— Эй, меченая, сделай потише!
Я молча проигнорировала требование, а недовольно что-то пробормотавшему Рему, сидевшему от меня через два ряда, было явно лень вставать с кресла самому. Несмотря на щемящую в затылке головную боль, начавшуюся сразу после взлета, я смотрела информканал, решив не надевать имеющиеся наушники, а пустив звук через динамики.
Чисто из вредности я выждала, глядя в экран, еще несколько минут и, лишь когда в затылке кольнуло особо сильно, к вящему удовольствию Рема все же выключила ТВ-панель, откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. Но мысли настойчиво продолжали крутиться вокруг передачи на научно-популярном канале.
Человечество, благодаря открытиям и громадному научному рывку, произошедшему в 2148 году, к нынешнему, 2170-му уже вовсю покоряло Галактику, исследуя и колонизируя другие, далекие звездные системы. Такие слова как Канопус, Денеб, Вега и Арктур больше не были лишь теоретической астрономией. Были открыты иные, разумные и порой более развитые расы, с которыми были налажены контакты, правда, не всегда мирные. И уже давно все надежды и устремления людей были направлены извне родной планеты — на изучение и освоение открывающихся горизонтов.
Почти все мальчишки в нашем приюте грезили дальним космосом, собираясь стать пилотами кораблей, военнослужащими военно-космических сил, морпехами или хотя бы колонистами новых планет. И многие девчонки от них не отставали.
Меня тоже тянуло туда, наверх, но я хотела не осваивать новые миры, а именно быть в космосе. Ощутить фактическую бесконечность пространства, но не глядя ночью в земное небо, намертво привязанная к поверхности, а находясь там, посреди безграничной тьмы, разделяющей живые и мертвые планеты, черные дыры, завораживающие узоры туманностей и океаны разноцветного огня звезд.
Но я трезво оценивала свои шансы — сирота из интерната, что к тому же вечно не в ладах с точными науками. Даже техником на космическую станцию попасть шансов было немного, однако надеяться мне никто не запрещал.
Пассажирский флайер слегка наклонился, заходя на посадку, и слепящее солнце ударило в вытянутый боковой блистер салона. Легкий толчок от касания посадочных опор и затихающий звон двигателей обозначил конец нашего полета. Вся наша группа интернатских — под сорок мальчишек и девчонок, болтая, толкаясь, хватая сумки и надевая куртки, потянулась на выход. Я же, встав с сиденья последней, привычно пристроилась в хвост разномастной толпе.
Яркие лучи уперлись в лицо прямо при выходе, заставив зажмурится и отвернуться.
«Меченая»… — произнесла я про себя, увидев свое отражение в прозрачной части отведенной в сторону двери.
Оттуда на меня посмотрела одетая в стандартный костюм воспитанницы обычная, слегка нескладная девчонка четырнадцати лет с русыми, небрежно схваченными в хвост волосами до плеч и светло-карими глазами. Я машинально двинула головой, и отражение продемонстрировало на правой скуле давно заживший светлый шрам от ожога, похожий на выдавленную в коже перевернутую запятую.
«Меченая», «ведьма», «ненормальная», «поджигательница»… Да, кличек в интернате у меня после того случая появилось много.
Я всегда, сколько себя помню, отличалась от других детей, и отличалась сильно. Не любила компании и коллективные игры, никогда не возилась с куклами и ни с кем сильно не сближалась, предпочитая общество чтению. А еще у меня плохо получалось ладить с электроникой, без которой в наше время было никак. У меня постоянно ломались и глючили учебные планшеты, давились платежными картами терминалы и уличные автоматы или наоборот, начинали исторгать из себя поток банок и пакетов. Даже браслеты-коммуникаторы, выдаваемые всем интернатским — крайне прочные устройства, изначально рассчитанные на такую «агрессивную среду», как дети, — жили у меня от силы шесть-семь месяцев.
А три года назад так я так и вообще отличилась.
Компания старших воспитанников, решившая проучить «косорукую неумеху», спалившую им голографическую игровую приставку, просто пройдя рядом с ней, загнала меня в стоящий на краю интернатского сквера склад садового инвентаря.
И после того, что произошло потом, я, вернувшись через две недели обследования в больнице, и получила целый ворох кличек.
Страница 1 из 10
